Каспийская книга. Приглашение к путешествию Голованов Василий
Таким образом, революция быстро осталась без опоры: купцы, на поддержку которых рассчитывал Кучук-Хан, насторожились, услышав погромные лозунги большевиков, и перестали оказывать ему помощь. Лозунг «Долой англичан!» провис, ибо и крупные купцы, и мелкие лавочники торговали в основном английскими товарами и не желали лишаться прибыли. Оттягивание земельной реформы «до взятия Тегерана» оставило равнодушными к революции крестьян, а простые горожане были шокированы атеистическими выпадами большевиков. Кроме всего прочего, обосновавшись в высших органах военной власти, товарищи Абуков и Мдивани провели деятельную чистку в рядах собранной из добровольцев Персидской Красной Армии. В частности, бывший комиссар десантных отрядов Абуков не пощадил и своего бывшего командира, Кожанова, одного из последних романтиков персидской революции. Лишившись пассионарных командиров, армия быстро сникла и стала фактически небоеспособной.
18 июля отряд моряков в Реште отказался выступить на фронт. Среди команды десантных моряков давно замечалось недовольство. После построения и объявления морякам приказа об отправке на фронт была дана команда: «напра-во!». Но вместо этого моряки дружно повернули налево и заявили изумленным комиссарам, что на фронт они отправляться не желают, а проследуют сейчас в Энзели для отправки домой 283. Только хитрость— оглашение среди недовольных текста несуществующей телеграммы о якобы скором прибытии из Баку для подавления «мятежа» миноносца с отрядом коммунистов в 1000 человек при двух пулеметах и двух орудиях — заставило бунтовщиков отказаться от своей затеи и выступить на фронт с обещанием, что подобное больше не повторится.
Конец июля был ознаменован ужесточающейся грызней Кучук-Хана, возглавлявшего правительство, с различными коммунистическими организациями. В одной из своих многочисленных телеграмм Ленину Мирза Кучук высказался о неготовности Персии к построению социализма, о невозможности работать с коммунистами и терпеть иностранное вмешательство (имеется в виду Советский Азербайджан) в персидские дела. Он уведомил вождя Мировой революции, что оставляет пост главы правительства и удаляется к себе в лес, где и будет ждать решения первоочередных для него вопросов 284.
Коммунисты, похоже, только обрадовались уходу несговорчивого Кучук-Хана и 31 июля по радио оповестили весь мир о коммунистическом перевороте в Гиляне. Однако, как легко понять, никакие заявления уже не могли спасти «республику ораторов» от неминуемого краха. Нимб освободителей, когда-то осенявший эскадру Раскольникова, померк, революционных преобразований народные низы так и не дождались, коммунисты, на поверку, оказались довольно-таки сволочным народом, англичане опомнились, персидские казаки вновь присягнули шаху, а уход «в лес» Кучук-Хана окончательно разделил «революционеров» и «народ». 19 августа Персидская Красная Армия попробовала перейти в наступление под Казвином, но в результате уже 20го ее Реввоенсовет сообщил о «катастрофическом положении на Казвинском направлении».
«… Персидские, местные и прибывшие из Баку части, — сообщалось в депеше, — поддавшись провокации [очевидная ложь!], частью разбежались, частью, перебив комсостав, перешли на сторону противника..» 285 Вновь присягнувшие шаху казаки в конце августа заняли Решт, были выбиты, но в целом персидская революция уже с сентября 1920 дотлевала в вялых стычках отрядов, присланных из Баку, с шахскими войсками и подразделениями англичан…
Зимой 1921 года на территории Азербайджана из частей все той же XI Красной Армии заново была сформирована Персидская Красная Армия, в просветотделе которой оказался Велимир Хлебников 286, сидевший голодный и без денег в Баку. В мае попытка высадиться в Энзели была успешно повторена, но дальше персидская революция стала вычерчиваться по единожды уже опробованному и никуда не годному лекалу. Как только появились красные, к ним сразу же примкнул просидевший десять месяцев в лесу Кучук-Хан со своими «муджахидами». Эта реанимация персидской революции, продлившаяся несколько летних месяцев, также не увенчалась успехом: уже в сентябре Ф.Ротштейн, все это время бывший послом РСФСР в Иране, написал письмо о бесперспективности революционной борьбы в Персии и целесообразности сдать Гилян шахской власти. Того же мнения придерживался и Чичерин. Кучук-Хан тоже не нашел общего языка с персидскими коммунистами, которые успели создать несколько враждующих между собою коммунистических партий. 29 сентября 1921 года Кучук-Хан организовал нападение на руководитей наиболее многочисленной из них— ИКП.После этого он попытался выторговать себе у шаха Гилянскую провинцию в неотъемлемую сатрапию, но в этом не преуспел и в ноябре при неизвестных обстоятельствах был убит в горах Талыша.
Единственным результатом всей этой почти полтора года продолжавшейся авантюры были несколько гениальных стихов Хлебникова и один пункт в договоре, подписанном министром иностранных дел Чичериным с шахским правительством— а именно тот, что в случае, если Советским республикам будет угрожать опасность с территории Персии, они могут, ради своей безопасности, занять персидскую территорию. Этт пункт очень пригодился в 1941 году, когда Германия объявила войну СССР и территория Ирана стала представлять для всех стран антифашистской коалиции определенную опасность, как плацдарм для возможного удара в советский тыл, тем более, что тогдашний Реза-шах открыто сочувствовал Германии 287. Исследователь вопроса С. М.Алиев беспощадно, но верно заметил, что в такой ситауции «ни один политический шаг иранского правительства не сумел бы предотвратить вторжение антигитлеровской коалиции на территорию страны» 288. Должно быть, эта фраза звучала и звучит для самих иранцев невыносимо. Но стоит только вообразить себе, что было бы, если, скажем, в конце 1942 года, в разгар боев за Сталинград, немцы высадили бы в Иране какой-нибудь десантный корпус для удара в незащищенный тыл Азербайджана… История, как известно, не терпит сослагательного наклонения, поэтому лучше просто понять, каких бед избежала наша страна и сами иранцы от того, что силы союзников своим присутствием защитили Иран и Вторая мировая не прокатилась, как асфальтовый каток, по его территории, а закончилась тихой оккупацией юга— англичанами, а севера— советскими войсками.
Разумеется, патологическая секретность коммунизма долгое время полностью скрывала от жителей СССР подробности этого блиц-крига, во время которого Красная Армия продемонстрировала, наконец, как она могла бы воевать. И как ей воевать мечталось. Ибо в то самое время, как на пространстве от Мурманска до Одессы и Севастополя наши войска месяц за месяцем терпели жестокие поражения, здесь, на южных границах Азербайджана и Туркмении, все происходило иначе: в 5.30 утра 25 августа десантные части 44й и 47й армий перешли иранскую границу; механизированные подразделения 47й армии вышли к своим рубежам, как им и было приказано, без потерь и в срок— 25 августа был уже взят Ардебиль— и, почти не встречая сопротивления, в назначенный час овладели всеми стратегически важными пунктами каспийского побережья Ирана. Летчики, будто на учениях, точно поразили свои цели. А красная кавалерия 53й Отдельной Среднеазиатской Армии парадным маршем из Туркменистана поскакала прямо в Хорасан. Тегеран был занят союзниками 17 сентября, Реза-шах бежал, а правительство нового шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, позднее низвергнутого исламской революцией, уже не позволяло себе заигрываний с Германией. Короче, в отличие от германского фронта, где в 1941м творился сущий ад, здесь все было сделано быстро, легко, красиво, а главное— почти бескровно. Этой операцией мы очень обезопасили свой тыл во время войны и должны высказать слова благодарности иранскому народу за то, что он не слишком-то в претензии на нас за это.
XXIII.МЕНЯ ПРИНИМАЮТ ЗА «СВОЕГО»
Серый день, низкая, залитая водой равнина. Утки в оловянной воде. Чеки. Рис. Плантации чая. Потом— кусочек тополиного леса вдоль дороги. Неожиданно открывающиеся штабеля бревен на повороте. Более или менее округлившиеся стволы двадцатилетних тополей распилены и погружены в кузов синего «Пейкана». Это— лесная промышленность по-ирански. И сколь ни слабосильной кажется она по российским меркам, Иран не закупает бумагу. Тополиных посадок хватает, чтобы, не вырубая лес в горах, обеспечивать сырьем целлюлозно-бумажный комбинат, который находится на каспийском побережье в районе Амоля и является одним из крупнейших в Азии.
На подъеме к замку Рудхан мы впервые оказались в гилянском дженгеле— лесу. Вернее, в джунглях. На склонах горы, довольно полого поднимающейся к замку, росли деревья, действительно напоминающие исполинов тропических джунглей. Каждое такое дерево— это целый мир: мир солнечных пятен и мир теней, мир бороздок коры, облекающей гигантский ствол, мха, наросшего на кору, и лиан, запустивших в нее свои корни. Мир существующих в этом стволе дупел и тайных убежищ для бабочек, мир грибниц и муравейников, осиных и птичьих гнезд и необозримых пажитей для гусениц и тлей— гигантской, волнуемой ветром кроны, несущей на себе несколько тонн трепещущих листьев. Каждое такое дерево кажется Духом Леса, частью единого сверхорганизма, поддерживающего пестрый купол храма Природы…
Благодаря цементной тропинке, проложенной через лес по склону горы, подъем к замку Рудхан сравнительно легок. Мы отправились туда втроем— Мохсен, наш вчерашний шофер Али Тахмои, который оказался очень веселым спутником, и я. Довольно бодро, без перекуров, мы одолели маршрут за полтора часа.
Али вспомнил, что однажды в молодости поднимался к замку прямиком через лес. Тогда тропинки не было, и подъем меж исполинских корней по мылкой глине занял у него четыре часа.
Едва мы вошли в ворота, я понял, что готов был увидеть в замке Баладе: кирпичные стены с круглыми башнями опоясывали вершину горы. По внутренней стороне стен взбирались крутые ступени, во дворе открытыми стояли хранилища, а на самом верху устроен был неприступный форт, обведенный еще одной стеной и увенчанный высокой круглой башней, где могли бы укрыться человек пятьдесят. Я побродил по замку и нашел точку, с которой был сделан снимок, отпечатавшийся в моем мозгу. Прямо за воротами, на возвышении, есть остатки крепостного сооружения. Фотограф снял замок через одну из бойниц, так что получилось очень эффектно.
Но таким образом он представил нам только половину замка. Другая половина осталась у него за спиной. Замок Рудхан имеет форму каравеллы— у него высокий нос, на котором как раз расположен «форт», и высокая корма, куда в конце концов забрался я. Здесь сохранились увитые лианами и поросшие плющом руины дворца. С этой кормы сквозь широкое ущелье просматривалась половина Гиляна до самого моря. Если бы день был солнечный, я увидел бы краны порта Энзели. Несмотря на великолепное расположение замка и звучное имя, никакой исторической славы он не снискал. Из этого я сделал вывод, что он, скорее всего, принадлежал каким-нибудь местным властителям, которые с кормы своей каравеллы— то есть из дворца— наблюдали за подвластной им провинцией.
В развалинах, куда народ забредает редко, я наткнулся на пару влюбленных. Видимо, сам того не желая, я прервал их уединение, но они не подали виду, что я им помешал. Во всяком случае, парень тут же откликнулся на мое приветствие и вежливо спросил:
—Where are you from?
—From Roussia, — ответил я, по-ирански выговаривая «Руссия».
—From Russia, — поправил меня парень на безупречном английском.
—Нет, не «Раша», а «Руссия», — не согласился я, подчеркивая свое желание оставаться в Иране, а не где-нибудь еще.
Парень понял меня и улыбнулся. За нашим разговором следила красивая черноволосая девушка. Её губы припухли от поцелуев, волосы свободно лежали на плечах. Она и не думала прикрывать их платком.
Потом парень попросил, чтобы я сфотографировал их вместе его мобильником.
Я взглянул на дисплей: девушка прижалась к своему возлюбленному, так и не покрыв голову платком.
Здесь, в уединении замка Рудхан, вызревала новая любовь и новая свобода…
Масуле с первого взгляда показалось мне обычной подделкой, типичной туристской «достопримечательностью». Но потом я подумал, что туризм, может быть, был единственным способом его сохранить. Селение действительно древнее, большое и очень красивое, подобно дагестанским аулам прилепившееся к склону крутой горы. Ряды домов, построенных встык друг с другом, образовывали своего рода уступы, поднимающиеся к вершине горы. Между уступами пролегли узкие улочки. За восемьсот или тысячу лет таких «уровней» наросло восемь или десять. Каждое столетие прибавляло по одному. Внешне Масуле было удивительно похоже на дагестанский Чох, на Кубачи. Может быть, когда-нибудь именно туризм спасет Кубачи от разрушения: жаль, что при этом селение потеряет свою душу, дух «кольчужников», но тут, видно, ничего не поделаешь— так уж устроен современный мир. Но когда Мохсен спросил меня, видел ли я когда-нибудь что-либо подобное, я, не кривя душой, сказал, что видел. И много. Причем не в Испании, а в Дагестане. И видел я еще живые селения, а не муляжи. Я потом, разумеется, прошелся по Масуле, поинтересовался, как тут все устроено. Для туристов есть отель «Масуле» на берегу горной речки, тут же— магазин сувениров «Масуле», дальше— торговая улочка, которая выводит к нескольким старым и хорошо сохраненным домам на площади перед мечетью. Это обязательный маршрут, который проходят все. А потом разбредаются по деревне каждый в поисках своих маленьких открытий… но обедают все равно вместе в отеле внизу. Селение, действительно, очень красиво, но удостоверяют всю эту красоту, ее подлинность и «аутентичность» с десяток бабок, которые еще живут здесь, ткут на ручных станках ковровые дорожки, стоят, о чем-то переговариваясь, на улице, не замечая туристов, желающих поместить их в кадр. Помимо бабок, есть здесь еще с десяток бодрых дедов, которые заняты в основном уборкой мусора.
Ухаживать за цветами, вставлять стекла, менять лампочки и вообще следить за сохранностью «фасада» приезжают рабочие из города. Одного я застал за ремонтом крыши. Она, к сожалению, провалилась, но цветы за окнами стояли как ни в чем не бывало. И занавесочки повешены. Хотя в доме давно никто не жил, вид у фасада был вполне фотогеничный, и каждую минуту кто-нибудь обязательно останавливался, чтобы снять этот дом.
Я походил по селению, но толком ничего не сфотографировал: тут каждый угол, каждая улочка были так общелканы, будто пальцами захватаны. В конце концов я решил снять на память панораму, куда бы вошло селение целиком: очень уж оно красиво смотрелось в этот неяркий день среди облетающих деревьев под низкими облаками. Самой выгодной позицией для съемки мне показался бугор напротив селения, на который я и взбежал. И только когда взбегал, увидел, что на ту же позицию, на ту же точку, уже набегана целая тропа, а значит, не один, не два и не десять человек сделали отсюда «свой» снимок. Их были тысячи. Я замер, чувствуя нежелание снимать то же, что и все. Я понимал, что в своем путешествии по Ирану ничем не отличаюсь от обычного туриста. Ночую в гостиницах, обедаю в кафе, езжу на такси. А главное, ничего с этим не поделаешь: если бы я передвигался на велосипеде или на ишаке, а спал в палатке, это выглядело бы лишь немного странно: ибо нельзя вырваться из современности. Но тут, на бугре, меня заклинило. В этот момент внизу один из старичковбодрячков, что носятся по всему Масуле с тачками, показав на меня, о чем-то спросил Мохсена.
Я разобрал только слово «альман». За немца, видно, принял.
—Да нет, он русский, — сказал Мохсен.
—А-а-а!— громко закричал старик. — То-то я и гляжу: никакой он не турист! Он из наших!
И покатился дальше.
Мохсен и Али рассмеялись. Засмеялся и я. По правде говоря, мне было приятно, что старик принял меня за своего. За время поездки я понял, что мне нравится Иран, нравятся иранцы. И быть «туристом» среди них я бы не хотел. Другое дело— быть для них «своим». Это значило, что я все-таки чего-то добился на избранном пути. Я и начинал-то этот поход, стремясь прорвать и упразднить границы между людьми. И вдруг этот старик, ничего обо мне не зная, только чиркнув взглядом, удостоверил мою «свойскость». Я ему был не чужой. Я почувствовал вдруг, что в этот миг ни за что не променял бы своё «иранство» ни на свою русскость, ни на свою европейскость. Быть иранцем сегодня— значит, быть участником социального проекта, подразумевающего гораздо большую человеческую солидарность, чем востребована сегодня в России и, конечно, большее мужество, чем нужно в расслабленной Европе. «Он из наших». Наверно, это— самая удивительная фраза, которую я услышал в Иране. Признание моей неотчужденности.
Я чувствую, как закрывается занавес. Скоро солнце сядет. Еще день пройдет. И у меня их останется только два. Вернее, полтора. Сейчас мы едем по дороге к порту Энзели. В порту мы уже ничего не увидим, но почему-то меня взяло неодолимое желание в последний раз выкупаться на южном берегу Каспия. Кто знает, удастся ли мне когда-нибудь еще ступить на этот берег? Еще хотя бы раз в жизни?
Удивительно, что за весь день я не увидел в Реште ни одного здания, ни одной постройки, ничего, что ассоциировалось бы с Хлебниковым 289. Сейчас Решт— это каспийская столица Ирана, дорогой и красивый город. В нем даже представить себе трудно, где, например, могла бы находиться та чайхана, где он сиживал, покуривая опиум? Едва мы выехали утром в Решт, я понял, что разыскать ее невозможно. За сто лет материя— видимый мир— полностью изменила свой облик. Нет не только того типа домов, в которых Хлебников мог бы жить или сиживать, но и материалов, из которых строились те, прежние дома— глины, самана, извести, соломы или камыша. Они вышли из употребления. Тогда и чай был другой. И даже опий. Действительность полностью перелицована, только стихи звучат неизменным «истовенным» хлебниковским языком, они неподвластны потоку времени…
В материи тоже заключена поэзия. Весь день я вертел головой, пытаясь вызвать и сам город, и его окрестности на своего рода архитектурное «воспоминание». И под вечер мне это удалось. У дороги я увидел крошечную мазанку на одного, наверно, человека, которая стояла в старом яблоневом саду на высоких столбах, так что попасть внутрь можно было, только поднявшись по деревянной приставной лестнице на своего рода балкон, с которого открывалась дверь в крошечную комнатку. Или на сеновал? Как уцелело это невероятное строение? Какие обстоятельства уберегли его? Ведь оно реально могло видеть Хлебникова. Хлебников мог ночевать в нем. Это была чудом сохранившаяся поэтическая материя прошлого. Причем воплощенная как раз в глине, в белой известковой обмазке, в толстых, неровных стеклах крошечных окон, соломе крыши и в вечернем чуде сада…
Когда в составе просветотдела Красной Персидской Армии Хлебников прибыл в Решт, его довольно быстро объегорили, кто-то присвоил его зарплату, и чтобы что-то есть, Хлебников на базаре продал свой сюртук, который у него был надет на голое тело. И во, в серой нижней рубахе, в штанах из мешковины, с длинными волосами и звучащими, будто лесное эхо, стихами, он был принят местным населением не просто за «своего», а за праведного и истовенного человека, «дервиш урус’а», то есть «русского дервиша», суфия, поэта, «муллу цветов». Кормился он на взморье, выбирал икру из выброшенных на берег сомов, жарил, ел. Спал на земле в корнях смоковницы. Врывался на базар на диком буйволе своих стихов: «Очана! Мочана! Ок! Ок!» И был понят. Вот в чем парадокс. В наше время такое не могло бы произойти. В наше время поэта Хлебникова первым делом взяла бы полиция. И в Реште, и в Москве— повязали бы по-любому. И за безумный вид пророка, и за странные речи, и за курение опия…
Серый с розовым был час, когда я в последний раз купался на южном берегу. Али заметил проезд между двумя железными заборами, и мы свернули туда. Берегом моря бесконечно тянулся поселок. Между заборами возле лестницы, спускающейся на пляж, стояли старик и какой-то мужик с мотоциклом. Внизу ребята сталкивали парусную лодку в вечернюю воду. Я разделся догола, пробежал по песку, нырнул и сделал несколько гребков в этой любимой, прохладной, слабосоленой, серой с розовым воде. На берегу вытерся, как мальчишка, майкой. Поднимаясь по лестнице, вдруг услышал:
—Гаспадин, вада халодная?
Я не поверил своим ушам и, изумленно повернувшись, увидел стоящего у перилины старика.
—Нормальная… — только и нашелся я, что сказать.
—Гарячая?!— почти выкрикнул старик, по-видимому, исчерпывая имеющийся у него запас русских слов.
Мохсен заговорил с ним о чем-то.
Оказалось, во время войны он был мальчишкой, ходил в бильярдную играть с офицерами. Немало слов знал по-русски. Но в памяти остались только пять или шесть.
Странный день. Странные отзвуки прошлого… С самого утра меня преследовали российские тени: то здесь, то там стоящие вдоль обочин грузовики 60х годов, выпускавшиеся под маркой ГАЗ. Некоторые еще выглядели совсем как новые, другие, похоже, доживали свой век на положении изношенной до самого последнего предела колхозной техники. Были среди них автомобили, покрытые грунтом в два-три слоя, пестрящие красными, синими и зелеными заплатами, но сверху даже не покрашенные. Они едва заводились и долго хрипели, прежде чем «схватывало» мотор и цилиндры начинали выбивать какой-то сбивчивый, ишемический ритм. Попадались и тщательно хранимые хозяевами «Волги», и видеть их было, пожалуй, даже приятно, хотя все в целом складывалось в довольно-таки печальную эпитафию: «и мы здесь были, но прошли…»
В конце дня мы попали на рынок: у меня за время путешествия совсем истрепался рюкзак, и я хотел купить себе новый. Ночью Решт наполнен темнотой— в Иране вообще не жгут без пользы электричество— но внутри рынка было светло как днем. Помню менял. Глаза менял. Их руки, чувствительные к банкнотам, к камням, к золоту. Нам всего-то надо было разменять сто долларов, чтобы пятьдесят заплатить Али— и мы попали на этих ребят. Сразу ясно было, что для них больше, чем Бог. В Иране я не сталкивался с одержимостью— все-таки здесь деньги не самая главная ценность. Но вот менялы— они были одержимыми. И глядя в их глаза, вспыхивающие желтым огнем, я каждый раз испытывал какое-то опасливое чувство— что этот огонь вырвется наружу, запалит лавки с тканями, потом рынок целиком, перекинется на прилегающие городские кварталы— и в конце концов испепелит все, что я нашел близкого и дорогого в этой стране. В конце концов я купил-таки хороший рюкзак за 16 долларов и уже на выходе, в полутьме улицы, подхватил у какой-то торговки красный платок в подарок моей дочери— Фро. А потом мы вышли в Решт, канули в темноту, и день кончился.
XXIV.ГРАНИЦА ЗАКРЫВАЕТСЯ В 18.00
На следующее утро я проснулся как от толчка. И сразу почувствовал тоску. Вот спит Мохсен. И больше я его спящим не увижу. Потому что следующего утра в Иране у меня уже не будет. Все, связанное с Ираном, закончится уже сегодня. Почему-то сразу по пробуждении я это четко знал. Потом я стал сам себя уговаривать, тоска прошла, а вместе с нею ушло куда-то это чувство свершенности. Наверно, я просто слишком устал вчера. Один день у меня еще есть. Сейчас мы не спеша встанем, соберемся, позавтракаем, выпьем кофе— отель потому, наверное, и называется Paradise, что здесь подают кофе на завтрак, — и по халхальской дороге— через рай— потихонечку тронемся в Ардебиль. К обеду доедем. Купим на завтра билеты до Баку, не спеша пройдемся по городу… А можно вообще все перевернуть. Доехать за оставшиеся до отлета три дня до Тебриза, потом до Казвина, съездить в Аламут, вернуться в Тегеран и улететь утром десятого ноября… Но тогда я не увижу Азера. Не знаю, почему так важно его увидеть: то ли этой встречей будет символически замкнут весь мой каспийский маршрут, то ли просто— надо пожать руку Азеру…
Дожидаясь, пока зазвонит будильник, я честно признался себе, что ехать мне никуда уже не хочется. Мне надоело проводить полдня в машине, торопливо выбегать с фотоаппаратом, пролистывать эту страну, как странички туристического путеводителя. Сам метод нашего путешествования исчерпал себя. Изначально мы не могли выбрать никакого другого: у нас было всего восемь дней и полторы тысячи километров маршрута. И вот, мы его прошли. Вернее, пролетели. И теперь нужно было изобретать какой-то иной, более внимательный и вдумчивый способ освоения пространства: спуститься на землю, например. И прошагать дней пять или десять пешком. А еще лучше— как Николя Бувье, вместе с другом-художником на крошечном «фиате» или «рено» с женевским номером и подвязанными к задку запаской и парой канистр в свое удовольствие колесить по всей Азии— от Анатолии до Афганистана и Цейлона— не зная преград времени и пространства, обгоняя на пустынных дорогах упряжки мулов, навьюченных верблюдов да редкие грузовики. Одна беда: время изменилось безвозвратно, и нет у меня ни верного «Тополино», готового везти меня на край света, ни друга, кроме Мохсена, ни прозрачных, легко проницаемых границ того, послевоенного мира. И мира того нет. Нет того Ирана, по которому путешествовал Николя Бувье 290: всего-то неполных 60 лет минуло, а нет больше ни базара в Тебризе, ни каменного моста к нему, сфотографированного в 1953м, нет ни той чайханы, ни тех духанов, в которых вместе с чаем духанщики предлагали гостям черные шарики опия; нет больше крестьян в самотканой одежде и самодельной обуви; их глинобитные домики уступили место строениям более современным, и никто не строит больше башни из кизяка, похожие на гигантские войлочные колпаки— на дворе XXI век, и в каком-то смысле в своих передвижениях я просто подчинился ритму, сообразному новому времени…
Пожалуй, я хотел бы еще спокойно пожить по некольку дней в Мешхеде и в Нишапуре (включенных когда-то в мой «большой» маршрут по Ирану). Вот только дней этих у меня больше нет. И для такого опыта мне понадобится приехать в Иран еще раз…
Со звонком будильника пробудился Мохсен. Утро потянулось медленно, как я и хотел. Никуда уже больше не торопясь, я принял душ, вымыл голову, потом вместе с Мохсеном мы спустились в ресторан и выпили по чашке ароматного кофе. Сдали ключ. Что-то во мне дрогнуло. Я ведь даже заучил номер нашей комнаты: «до сад пяньчж». Двести пять. Никогда больше я не подойду к портье и не скажу этих волшебных слов, от которых его лицо само расплывается в улыбке: каждому ведь нравится, когда иностранец старается хоть два-три слова сказать на твоем родном языке…
Возле гостиницы Мохсен умудрился поймать какой-то рыдван, за рулем которого сидел пожилой мужчина с лысеющей головой и безвольным длинным носом. Водитель честно предупредил, что в Ардебиль по халхальской дороге он в последний раз ездил больше тридцати лет назад, еще до исламской революции. Но спешить нам было некуда. И для прощания с Ираном надо было все-таки подобрать какую-то нетривиальную тему.
Довольно скоро, выкатившись из Решта, мы поднялись в зачарованную, опустевшую по осени страну гор. Машина одиноко парила по серпантину дороги. Нет смысла описывать полные золотистого света ущелья и палитру жарких цветов, преобразившую леса. Щемящая утренняя тоска вернулась, я остро ощущал, что вырываюсь из приютившего меня пространства навсегда. Выхожу из него через рай. Так, кажется, сказал Мейсан? «Кто едет по дороге на Халхал, уже не может понять, на Земле ли он еще или уже в раю».
Рай закончился для нас в Ардебиле, когда на автобусной станции мы выяснили, что отсюда автобусы на Баку не ходят. Отменены с прошлого года. Останавливаются только проходящие из Тебриза и из Тегерана, но в какое время они проходят— никто ответить не смог. Наш бросок в Ардебиль терял смысл. Всякий. И как только я это подумал, в тот самый миг— начались странные превращения: как будто диспетчер наверху понял, что в Иране мне больше делать нечего и дал «зеленый» на выезд. Поначалу мы решили просто добраться до Астары, там наверняка взять билет до Баку, пообедать и— делать нечего— перекантоваться ночь в местной гостинице. В таких продувных, пограничных городках гостиницы хорошими не бывают. Именно в Астаре я не хотел бы ночевать один.
—Слушай, — сказал я Мохсену, — ты на всякий случай дождись… Посади меня на автобус.
—Конечно!— горячо отозвался он. — Я буду с тобой до последнего твоего шага…
—Зачем до последнего? До последнего— не надо. Только до автобуса…
Мы быстро нашли такси и через минуту уже ехали в Астару. Как будто ветер влек нас по ущельям, нигде не давая зацепиться хоть за что-нибудь— какой-нибудь красивый вид или придорожное кафе… Что-то неудержимо увлекало нас все дальше и дальше… Что-то исподволь подсказывало мне, что сегодня меня уже не будет в Иране. На часах было без пятнадцати пять. До Астары— шестьдесят километров. Теперь все зависело от того, до которого часа открыт пропускной пункт на границе.
Движение вниз с перевала сдерживала колонна грузовиков, везущих на тяжелых платформах гигантские трубы. Водитель спокойно пристроился в хвост колонны и поехал за нею. Я спросил Мохсена, почему бы нам не совершить смелый обгон. Мохсен обратился к шоферу. Шофер объяснил. Дело в том, что если по вине водителя в Иране случается авария, его машина конфискуется и на два года отправляется на штрафную стоянку.
Так мы не спеша и доехали до последнего ущелья на границе. Одна его сторона— иранская, а другая уже азербайджанская. Высокие пограничные столбы с натянутой на них проволокой местами стояли вплотную к дороге. С противоположной, азербайджанской стороны как раз была красивая гора, подсвеченная закатным солнцем. Заметив, что ущелье привлекло наше внимание, водитель сказал:
—Хотите передохнуть? Сейчас остановимся…
С самого моего пробуждения этот день был игрой каких-то неведомых сил. Они не поторапливали нас. Напротив, как будто тормозили. И даже сейчас, когда до Астары остался какой-нибудь десяток километров, никакой торопливости не было. Ни в душе, ни во внешних обстоятельствах. Место, где мы остановились, было довольно живописно, как, впрочем, и все другие места, которые мы уже видели, и мы вышли только затем, чтобы размять ноги. С плоской площадки открывался вид на глубокий каньон и пару крошечных домиков на дне ущелья. Там, в тени, на дне— был еще Иран. А солнце на противоположном склоне принадлежало Азербайджану. На самой площадке валялась пустая, как будто случайно залетевшая сюда с той стороны ущелья бутылка из-под пива «Хольстен». Потом мы снова поехали. На дороге появились машины с привычными цифрами и латинскими буквами на номерных знаках. Но все это как ползло по шоссе, так и продолжало ползти, пока грузовики с трубами не свернули на боковую дрогу. Тут наш водитель наддал газку, и вся колонна автомобилей наддала газку, и в этот момент— вдруг— стало абсолютно ясно, что машины, скопившиеся на трассе, сотни машин— все куда-то дико спешат. И даже понятно куда: к границе.
Мы выскочили на какой-то пролет, с которого я на миг увидел крыши иранской Астары, но потом шофер, который знал здесь каждую щель, резко, вслед за двумя-тремя машинами, нырнул под мост— и вот мы уже мчимся по узким, грязным улочкам… Никто не вымолвил ни слова, никто не сказал, что нам надо к границе, да и я помалкивал, понимая, что время близко. Все сбывалось. Мы остановились. На часах было 17.35. С одной стороны улицы были дома, и мальчишки даже играли тут в футбол, хотя с другой стороны тянулась пограничная сетка на высоченных столбах и куда-то, как слепые, неслись ополоумевшие люди, прорываясь сквозь толпу, всегда окружающую места такого рода: каких-то цыган с целыми коробами барахла, менял, таксистов…
—Сегодня до шести, — сказал водитель.
Я старался не спешить.
Сначала я рассчитался с водителем.
Потом достал из багажника вещи. Рюкзак и сумку. Так, проверить: билет, деньги, документы, диктофон, фотоаппарат, дневник.
—Давай, давай, — стал поторапливать меня Мохсен. — Пятнадцать минут осталось…
Внезапно тучей набежали менялы, предлагая обменять иранские риалы на азербайджанские манаты.
—Так, — сказал я, не обращая на них внимания и доставая из конверта остатки персидских денег. — Мохсен, посчитай, сколько здесь. В смысле, сколько здесь получается долларов.
Мохсенбыстро пересчитал пачку банкнот и сделал необходимую калькуляцию с помощью мобильника.
—Здесь 189 долларов.
Я достал еще 400.
—Возьми.
Он не ожидал вознаграждения столь щедрого и попытался вернуть мне часть денег.
—Мы же друзья…
—Именно поэтому.
Теперь главное было не перепутать рюкзаки и не схватить рюкзак Мохсена вместо своего. Так. Так. Старт! Вдвоем мы вбежали в какой-то обнесенный сеткой коридор, по которому, так же как мы, боясь опоздать и в спешке ничего не замечая, неслись какие-то тетки со своими сумками и баулами.
Потом мы попали в помещение. Я встал в очередь на паспортный контроль. Сейчас мне шлепнут штамп в паспорте— и все кончится. Туда, за стекло, Мохсену уже нельзя. На прощанье мы крепко пожали друг другу руки. Странно, что его больше не будет рядом. Я успел привыкнуть к нему. И полюбить наши разговоры, без которых Иран никогда не открылся бы мне.
—Паспорт.
Я подаю паспорт, пограничник находит визу, въездную отметку и рядом с ней звонко шлепает синий штемпель на выезд. Люди, напирающие сзади, проталкивают меня вперед. Здесь не останавливаются. Я успеваю в последний раз махнуть Мохсену рукой, и меня выносит из помещения в какой-то скотопрогонник, со всех сторон огороженный проволочной сеткой, по которому, как везде здесь, из последних сил тащат свои баулы люди.
На мосту через Аракс сидят разомлевшие на солнце вялые иранские пограничники, которые заглядывают почему-то только в пластиковый пакет, где лежат недоеденные куски хлеба и сок. Я жду, что они заглянут в сумку или в рюкзак, но они только делают нетерпеливый знак рукой— мол, проходи, проходи. Не задерживай. И я прохожу наискось через пыльный двор, опять оказываюсь в каком-то темном коридоре, в конце которого светятся огоньки азербайджанской таможни. Когда я попадаю в такую круговерть, я всегда педантично кладу вещи на свои места, чтобы не потерять их. Надо будет предъявить документы. Поэтому я опять лезу в рюкзак, чтобы достать паспорт. И вдруг… слышу звонок. Телефонный звонок. Не моего телефона. Меня окатывает мурашками от макушки до пяток, прежде чем я соображаю, что это звонит в моем рюкзаке телефон Мохсена. Тот, который он отдал мне в Нуре, когда собрался затемно идти на море. На всякий случай. Там первое, что высвечивается на дисплее, — это имя— Мохсен— и номер.
Я тупо смотрю на этот телефон. Представляю, что произойдет сейчас. Телефон надо как-то вернуть. Значит, пройти по этим проволочным кишкам весь путь обратно до самого начала. Тем временем границу закроют…
Я нажал на кнопку соединения и услышал знакомый голос:
—Ты еще не перешел границу?
—Нет, — сказал я. — Сейчас я попробую вернуться. Попробую, но не обещаю…
Мы вместе проделали этот путь не для того, чтобы в самом-самом конце этого пути сделать неверный ход. Смалодушничать. Даже если мне придется ночевать в Астаре— будь что будет. Мохсен предупреждал меня, что это его рабочий телефон. Рабочий. И там могут быть номера, которые другим знать нежелательно. Мне они неинтересны, но мы ведь не одни живем на этой земле.
Я бросаюсь обратно, но ленивые иранские пограничники в пятнистых формах на этот раз останавливают меня.
—This is the telefone of my iranian friend, and I must give him back… — фраза, вроде, удалась.
Один из погранцов, откинувшись назад и лениво покачиваясь на задних ножках стула, так же лениво бросает:
—No english there, speak pharsi…
О, идиот! Неужели он не понимает? От волнения я пытаюсь, но не могу разблокировать клавиатуру телефона, чтобы соединить этого иранского орла с Мохсеном.
На мое счастье, появился младший офицер. Я обратился к нему:
—Do you speak english?
—Yes.
Я повторяю ему слова про телефон иранского друга, и он широким жестом приглашает меня проследовать назад. В зале паспортного контроля сразу замечаю за стеклом фигуру Мохсена.
Офицер берет у меня телефон, проходит за стекло, на ту сторону границы, и вручает его Мохсену. Ну вот и всё, кажется. Но нет: офицер возвращается и передает мне какую-то визитку:
—It’s your guide for taxi…
Я медленно соображаю, зачем мне это, но кладу визитку в карман. Теперь назад. Спешить уже не нужно. Я— в пространстве между Ираном и Азербайджаном. Здесь меня до утра по-любому не оставят. К тому же, как я понял, Мохсен на той стороне границы успел подыскать для меня машину. Он, правда, хороший парень.
Я вернулся к азербайджанской таможне. Загрузил сумку и рюкзак в интроскоп, отдал документы дежурному. На экране сканера были видны мои вещи. Странный подбор. Но ни батарейки, набитые в карман рюкзака, как пули, ни китайский диктофон, примитивностью своей формы весьма напоминающий самодельное взрывное устройство, беспокойства, как будто, не вызвали. Я могу идти. Вернее, мог бы. Дежурный— им оказался какой-то азербайджанский коп— все мнет и мнет мой паспорт в руках. Потом глазами показывает, чтобы я подошел. Впервые после Ирана испытываю недоумение: чего ему, черт возьми, надо.
—Ты где живешь?— зачем-то спрашивает офицер.
—В Москве живу.
—Давно живешь?
О, проклятье! К чему этот идиотский разговор?!
—Всегда, всю жизнь живу.
Он не выпускает из рук мой паспорт.
—Медведева знаешь?
—Какого еще Медведева? Премьер-министра, что ли?
—Да нет, другого Медведева… Он в тюрьме сидит… В какой же тюрьме он сидит? Номер пять. Точно. Пять.
—Я в тюрьме ни одного Медведева не знаю.
—А.
Он вдруг теряет ко мне интерес, отдает паспорт и делает знак проходить. Я подхватываю рюкзак и выхожу на грязную улицу, заполненную расходящимся народом. До закрытия границы здесь работали кафе, магазины, парикмахерская. Сейчас все это спешно закрывается и народ разъезжается по домам. Какой-то темный, цыганский район. Как бы побыстрее выбраться отсюда? Странно: я совершенно деморализован. За восемь дней в Иране я полностью утратил иммунитет и к идиотским вопросам обычного мента, и к грязи цыганских задворков. А ведь я русский человек, я привычный.
Когда передо мной остановился черный «Мерседс», на иранской стороне Астары муэдзин пропел призыв к вечерней молитве. С азербайджанской никто не откликнулся ему.
XXV.КОЛЬЦО ЗАМЫКАЕТСЯ
На мне была красная майка с надписью «Grizzly», которую очень легко опознать. Поэтому, прежде чем я понял, зачем ко мне сунулся нос этого «Мерседеса», кто-то уже говорил: «Мистер Голонов, мистер Голонов»— и я понял, что зовут меня. Оказалось— смуглый паренек-таксист лет восемнадцати. Он поманил меня, показал на визитку в моей руке, а потом достал из кармана такую же.
Я поверил, сел в его машину. Он позвонил кому-то, типа: «ОК.Клиента принял». Наверное, своим ребятам с иранской стороны. Улица выглядела почти вымершей. Лишь в одной палатке сами же палаточники пили пиво. Еще десять–пятнадцать минут— и тут будет опустевший грязный закоулок с парочкой пьяниц, шатающихся в темноте. Так что с этим парнем мне, считай, повезло. Мы проехали по темным улицам поселка и выехали на трассу. Собственно, она тут одна— с севера на юг, вдоль берега моря. Если ехать все время на север— попадешь в Баку. Теперь надо найти Азера.
—Далеко до Баку?— спросил я паренька за рулем.
—Тридцат… шесть… — не слишком твердо произнес он.
—Сколько-сколько?— мой голос выдал удивление: может быть, и не так далеко, как мне казалось, но не тридцать шесть же?!
Парень взял мобильник и набрал три цифры:
—360.
Он слишком молод, чтобы знать русский. Клиентов из России тут мало, а в школе он русский уже не учил. Как же с ним объясняться? По-английски, что ли?
—How much money?— попробовал я.
У него лицо совсем задубело: не понимает.
—Сколько стоит— понимаешь? Сколько стоит доехать до Баку?
—Шестьдесят манат.
—А долларов? Сколько это будет долларов?
Молчит, как партизан.
—Сто долларов— нормально?
—Я по-русски не очень… — с трудом выдавливает он из себя и замолкает.
Машина, тяжелая и уютная, как корабль, рассекала черную ночь.
Красная майка нестерпимо воняла потом. Я снял ее. Потом расстегнул рюкзак и еще раз ощупал его внутренность. Фотоаппарат: на месте. Дневник: на месте. Диктофон. Посветил дисплеем телефона: паспорт на месте, деньги. Деньгами не хотелось бы шуршать раньше времени. Я больше не в безопасном Иране. Я в Азербайджане. Расслабуха кончилась.
Тьма сомкнулась над дорогой. Справа в небе и на воде подступающего вплотную моря сияли яркие звезды.
—А сколько ехать до Баку? Долго ехать?
Парень понял и стал загибать пальцы: один, два, три, четыре.
Часа четыре. Похоже на то.
Потом он набрал в темноте номер и стал говорить по телефону: мол, клиент предлагает доллары. Сколько с него брать? В трубке низкий голос что-то сказал раз, другой, и парень, разъединившись и так ничего не ответив мне, молча уставился на дорогу.
Я думал о том, как мы встретимся с Азиком. Разумеется, наша последняя встреча не вселила в меня оптимизма, и я не был даже вполне уверен, что Азик помнит о том, что эта встреча была. И все-таки сейчас надо было решиться и позвонить ему. Какой бы он там ни был— трезвый, пьяный, — все равно. Нелегкая это вещь— встретиться со старым другом всего-то года через два. Или уже три? Тогда мне было сорок девять. Теперь— почти пятьдесят два. Три года прошло. Конечно, он изменился. Изменился и я. И я не знаю, будет ли она радостна, эта встреча. Но пытаться отвернуть от нее, избежать ее— чистое малодушие.
Внезапно парень притормозил и остановил свой «Мерс» под уличным фонарем у какого-то темного дома. Дверь вскрылась прямоугольником желтого света, в нем возникла мужская фигура и направилась к машине. Тут, на юге Азербайджана, живут талыши— древняя каспийская народность. Кожа у них темная-темная, как бывает у индусов. На лице подошедшего были видны только белки глаз. Под фонарем я разглядел фигуру лучше: это был мужик лет пятидесяти, наверно, отец этого парня. Не говоря ни «здравствуй», ни «привет», он сразу насел на меня:
—Почему до Баку сто долларов? Нормальная цена— сто двадцать. А до аэропорта— сто пятьдесят. Там еще километров восемьдесят расстояние.
—Двадцать километров там расстояние, — твердо сказал я. — Но я не спорю. Я готов заплатить. Просто ваш… Сын, наверное?— он не может назвать цену. Не говорит по-русски. Теперь все ясно. До Баку— 120. До аэропорта— 150.
Парень тем временем вылез из машины и вошел в дом.
—А может, отдохнуть хотите?— видя мою уступчивость, сменил гнев на милость темнолицый мужик. — Чай пить, спать. А завтра уже ехать…
—Нет-нет, — сказал я. — Спасибо.
Они были обычные крестьяне, работающие извозчиками на трассе.
Я разыскал в рюкзаке папку с географическими картами и в ней конверт с деньгами. Нашел бумажку в сто долларов и в двадцать. Заранее сунул их в карман.
Парень вернулся, мы снова поехали. Внезапно я понял, что голоден. Последний раз мы с Мохсеном завтракали в отеле Paradise. Это было в ином измерении. В ином времени. В другой стране. Я пошарил рукой в пакете с остатками еды, нашел два куска хлеба и пакет гранатового сока, в котором еще плескалось что-то. Это меня подкрепило. Я достал телефон и набил Азику СМС-ку. Подождал. Ответа не было. Ничего не оставалось делать, как позвонить ему.
—Что-нибудь придумаем, — сказал без особого энтузиазма Азер, услышав мой голос. — Перезвони, когда к городу подъезжать будете…
Во всяком случае, он на месте, и мне не придется коротать ночь на бульварной скамейке: в Баку цена на гостиницы раз в десять выше, чем в Тегеране. Мы въехали в мир одержимости, где давно не существует нормальных цен.
Звезды еще горели над морем, когда сквозь систему вентиляции в машину начал проникать холод. Грязное, голодное, уставшее тело болезненно отреагировало на него. Я разыскал в рюкзаке карту Азербайджана и разглядел ее, светя себе дисплеем телефона. Мы в пути уже час. Интересно, где мы теперь?
Как ответ на мой вопрос, из темноты возникла ярко освещенная, вся одетая в мрамор площадь какого-то города. «Lnkoran», — успел прочитать я. Ленкорань. Это самое начало пути.
Машина опять провалилась в ночь. Звезды погасли, и с моря стал наползать густой, холоднющий туман. Я так и не достал вещи из багажника. Пришлось лечь на заднем сиденье и накрыться грязной майкой. Через час опять все озарилось светом: мы пролетели мост, на котором я прочитал надпись: «Kr». Это, значит, так теперь называется здесь Кура. Ну, за Курой я был, когда этот придурок Фархад потащил меня в рыбный ресторан. Правда, ресторана этого я и не заметил. Тогда, три года назад, это было затрапезненькое заведеньице, а сейчас вдоль всей трассы сомнительная архитектура подобного рода была снесена и по обе стороны дороги тянулись новенькие автомойки, заправочные, кафе… Не те деревенские кафе с тандыром во дворе и парой разделанных бараньих туш на крюках, что ждали своей очереди у повара— нет, у этих все было фирменное, с иголочки, как в городе. Домашним хлебом тут и не пахло.
Опять темнота. Еще через час паренек-водитель, на миг оторвавшись от телефона, по которому он непрерывно болтал с приятелями и подружками, обернулся и спросил:
—Кафе? Кушать?
Я отрицательно помотал головой. Азербайджанских денег у меня все равно не было.
Потом пришла СМС-ка от Азера: «Когда?»
Я написал, что не знаю ни когда, ни куда, шофер не говорит по-русски, но позже я перезвоню и соединю его с ним напрямую. «Когда?»— вновь спросил Азер. Я набрал его номер и, нажав кнопку, протянул телефон пареньку-шоферу:
—Это мой друг. Поговори с ним. Он скажет, куда надо меня отвезти.
—Без проблем, — сказал парень (эту фразу он, видно, усвоил четко) и о чем-то быстро-быстро стал разговаривать с Азером.
Потом повернулся и сказал:
—Метро «Нефтчилар».
Я кивнул.
В какой-то момент мы выскочили на фантастическое шоссе, освещенное, как днем, высокими фонарями белого света, с мраморными отбойниками, подсвеченными в свою очередь вделанными в камень лампочками. Здесь я, конечно, проезжал— но ничего подобного не видел. Значит, все так изменилось за три года. Нефтяные деньги были вложены в создание роскошного фасада республики. Если никуда не сворачивать, будет видна только очень хорошая дорога и придорожный мир, за эти три года переделанный по евростандарту. Слева возникла гигантская светящаяся химическая лаборатория: свет озарял высокие башни, свет тек по трубам, превращал в гигантские светящиеся цилиндры ёмкости для нефти. Это был, черт меня побери, Сангычалыкский нефтяной терминал… Я запомнил его очень хорошо, когда мы с Азером ездили на Гобустан… Но тогда он выглядел иначе. Да и дороги такой не было. Обычная была двухрядка: шиномонтажные мастерские по сторонам, гаражи с надписями «tokar— slesar», железнодорожные пути и стоящие на них заброшенные цистерны— какой-то антониониевский пейзаж…
Издалека открылся город. Теперь на вершине его царила уже не телевизионная башня, подсвеченная разноцветными прожекторами, а громадный куст переливающихся в небе огней. Я с трудом понял, что это— та самая гостиница, Flame Towers, «Башни огня»— которую мы с Азером видели строящейся, когда ходили в парк Кирова. Потом мы выскочили на проспект Нефтяников. Он тоже преобразился: темная часть проспекта вместе с «забегаловкой» была снесена, в море, на месте нефтяного порта, был выстроен серебристый пирс, в конце которого, играя блестками отражений и льдистым светом, возвышался купол нового концертного зала «Crystal plaza». Приморский бульвар— новая часть которого еще не была засажена деревьями— тянулся теперь чуть не во всю длину бухты. Отель Yaxt Club не высвечивался— видимо, был на ремонте, да и вообще, я не удивился бы, если б узнал, что он показался устроителям великолепного городского фасада недостаточно роскошным и его на этом основании тоже снесли. В громадных домах на набережной света по-прежнему не было, но город, словно книжка с картинками самых дорогих архитектурных проектов, страница за страницей открывался с дороги в своем новом великолепии. Это был неописуемый, роскошный город, красоты которого я не мог не признать, но в котором мне, с моей последней тысячей долларов, делать было нечего. В Иране с тысячей долларов я чувствовал себя богачом. Здесь она легко могла испариться за два дня.
У метро на площади «Нефтчилар» мы встретились с Азером. Как-то без особых чувств и радости. «Привет»— «Привет». Пожали руки. Он поговорил с шофером, взял из багажника мою сумку. Сумка была тяжелая, и ему нелегко было тащить ее. На остановке стоял автобус. Что-то было стариковское, пенсионерское в том, как Азер сел, ссутулясь, на сиденье в салоне, поправляя на переносице очки. Потом автобус тронулся и из света провалился во тьму. В Баку ничего не освещается, кроме двух-трех главных улиц. На третьей остановке мы сошли. Несколько высоченных, этажей по двадцать, домов образовывали подобие микрорайона, только казалось, что стройка еще не завершена— под ногами была грязь, тротуар был то ли не доделан, то ли уже разбит, и всю округу освещал только один огонек, вырывавшийся из-под надписи «Минимаркет».
—Вот. Тут теперь я и живу… — без выражения сказал Азер.
—Да-а, это не восьмой километр…
—Почему? Восьмой. Просто тут несколько новых домов построили.
Вдоль улицы дул порывистый бакинский ветер, нес смятые газеты и пластиковые пакеты…
Мы остановились между двух домов, Азер пошарил в карманах и ссыпал мне в ладонь горсть мелочи:
—Не в службу, а в дружбу, — несколько смущаясь, сказал он. — Сходи в магазин, возьми чекушку.
—Слушай, Азик, — сказал я. — Что с тобой? У вас здесь есть обменник? Нет? Деньги есть. Дай мне взаймы до завтра. Возьмем коньяку, закуски нормальной… Я все-таки из Ирана приехал. Отпутешествовал. Это отметить надо.
—Ну да, — чуть оживился Азер. — Только мама у меня не любит, когда выпивают.
—Мы тихо.
—Ну да, ну да.
Он достал кошелек и вынул из него несколько смятых купюр. Я перешел через дорогу, взял в магазинчике бутылку коньяка, банку маслин и лимон. На большее денег не хватило.
Мы поднялись по лестнице между двумя домами и вошли в темный подъезд. Света не было. Я чиркнул зажигалкой. На голом бетоне стен не было ни одного провода.
—Хорошо, что лифт работает, — засмеялся Азер. — А то бы так и ползли ощупью на пятнадцатый этаж. А там у лестниц перила еще не приделаны. Улетишь в пролёт— и гуд бай.
—Да… — испытывая благодарность к работающему лифту, сказал я.
Лестничная площадка тоже не освещалась, но у Азера был брелок с фонариком, и он легко отыскал замок своей квартиры. Нам навстречу вышла женщина, которой с равным успехом можно было дать и семьдесят лет, и восемьдесят. Она явно принадлежала к распространенному типу нестареющих старушек и с любопытством оглядывала меня.
—Очень приятно, — сказал я, понимая, что мой дикий и бездомный вид может компрометировать Азера. На маме была кофта ручой вязки и такой же вязаный берет: в квартире не топили и было холодно. Но все равно я первым делом принял душ и надел свежие вещи.
Когда я появился, расчесывая влажные еще, но уже чистые волосы, в глазах мамы блеснул одобрительный огонек: она поняла, что я не сам собою таков, а был помят и утомлен странствиями.
—Ужин готов, — сказала она и, повернувшись ко мне, добавила. — Кушать будете?
—Конечно!— воскликнул я.
Оставалось только решить, где лучше это сделать. Все пространство большой комнаты— за исключением кровати, на которой, по-видимому, спал Азер, — было завалено перевязанными, но еще нераспакованными вещами из старой квартиры, коробками, свернутыми в рулоны коврами и разного рода мелочью, выложенной на верх шкафа. Создавалось впечатление, что они переехали буквально вчера, только-только успели собрать кровати, чтоб спать, и подключить электроплиту, которая стояла почему-то в углу большой комнаты, источая аромат жареной курицы.
Азер не находил ни себе, ни мне места в этом хаосе, никак не попадая в такт разговора, в такт нашего былого понимания. Могло случиться и так, что время понимания в нашей дружбе за три года прошло. Осталась только память о какой-то собаке… Я подумал, что завтра мне лучше обменять билет и улететь поскорее— иначе я просто буду бесполезно напрягать Азера своим присутствием.
Но тут мама принесла рис с куриными потрошками— и мне показалось, что ничего вкуснее я никогда не едал.
Мама благосклонно выслушала комплименты и ушла в свою комнату.
Я достал коньяк и аккуратно разлил.
—Азик, я хочу выпить за тебя. С тебя это путешествие началось, тобою пусть и закончится.
—Вспоминаешь Кягниздаг?— спросил Азер, чуть улыбнувшись.
—Конечно, вспоминаю. Если бы не ты, пришел бы мне конец уже тогда.
—Да, ладно, — сказал Азер. — Давай выпьем. Спасибо, что приехал.
Когда бутылка опустела на две трети, Азер снова был тем, прежним Азером— легким, сильным, ироничным, умным. Об обстоятельствах его жизни основное я понял еще в прошлый раз. Мама осталась с ним. Под это дело семья купила ему новую квартиру в этом недостроенном доме. Азер еще не освоился в квартире, не освоился с мыслью о том, что мама теперь будет с ним до конца. Он ведь хотел уехать в Германию.
Начать там совсем новую жизнь. А пришлось остаться в старой. За три года без работы он как-то ссутулился, стал чувствовать возраст:
—Работы не найдешь. Потому что боссы платят специальный налог за работников, которым за пятьдесят. Удерживаются только незаменимые специалисты…
Но в свое время Азер и был таким— высококлассным, незаменимым. Все журналисты журнала «Баку» именно с ним хотели работать, приезжая в Азербайджан. Ализар завидовал тому, что Азер нужен всем, а он— начальник— никому. Жестоко завидовал. А потом отомстил. В Азербайджане человек без денег— никто. И Ализар в полной мере дал Азеру почувствовать себя никем…
Мы допили коньяк и склеили черепки нашей прежней дружбы каким-то новым, ожившим чувством. Я должен был знать, должен был понять старого друга и для этого— научиться понимать его по-новому.
—А эта женщина, помнишь, ты говорил, в Германии?
—Она приезжала. Сказала, что ждет. И любит. Но кого она ждет? Тогда я был в форме, был полон надежд— а сейчас? К тому же, она молодая девчонка, а я…
—И потом, — будто вспомнил он. — Маму же не бросишь…
Маму не бросишь.
На следующий день мы собрались менять билет, а мама оделась для похода в мини-маркет. Получилось, что она оказалась расторопнее нас и вышла из дома на несколько минут раньше. Мы как раз надевали свои башмаки, когда раздался телефонный звонок. Звонила мама. Она нажала не ту кнопку и уехала на лифте непонятно куда. Там, куда она попала, нет света.
Читать бесплатно другие книги:
