IX

Азийский выбор Александра был поверхностным— вряд ли его заинтересовали путаные тексты «Авесты» и предписанный религией Заратустры моральный закон: этика пророка оставалась для него неизвестной, да если б он и узнал о ней, то воспринял бы, скорее всего, как сущую галиматью, подобную «поэтике» его учителя Аристотеля. Приблизив к себе персидскую военную аристократию, он повсюду гнал жрецов и, где смог, подверг истреблению духовные писания зороастрийцев. Вообще, духовные вопросы не интересовали властелина мира уже потому, что, завоевав мир силой, он тем самым подтвердил свою правоту во всем, в том числе и в собственном духовном совершенстве. Воистину, то был Сверхчеловек, явившийся задолго до Ницше. Но в Индии он впервые столкнулся с парадоксальным духовным опытом, незнакомым и пугающим для него, опытом, в котором его победы и властительство ничего не значили. В свете этого опыта он был не велик, но жесток и жалок. И путь его побед оказывался путем невиданных кровопролитий и предательств, ведущим в пустоту. Он был великим воином, он испытал все мыслимые наслаждения, но все же в глазах индийских аскетов остался лишь глупым, да, пожалуй, и злым мальчишкой, которому не под силу понять вещи, которые в его возрасте должен бы понимать каждый мужчина… Александр был наслышан об индийских отшельниках, и когда войско достигло северной Индии, он отправил Онесекритоса (ученика школы Диогена), чтобы тот привел к нему такового от имени Полновластного Господина людей и сына могущественного Зевса. Посланник нашел йога Дандамиса (имя, вероятно, искажено греческими авторами) в лесу под деревом и предупредил, что, если тот явится, Александр осыплет его подарками, если же нет— отрубит голову.

—Если Александр— сын Зевса, то и я его сын, — ответил йог. — Мне от Александра ничего не нужно. А он, как я вижу, все блуждает по морям и землям, и нет его блужданиям конца. Пойди и скажи Александру, что Бог, наш Высший Царь, никогда не наносит людям оскорблений и не творит зла. Он— Создатель света, мира, жизни, воды, тел и душ… Только этого Бога я чту— Бога, которому отвратительно любое убийство… Александр не Бог, ибо ему придется вкусить смерть. Как может быть хозяином мира человек, не добившийся власти даже в своей внутренней вселенной?

Высказав свое мнение об Александре, аскет продолжал:

—Дары, обещанные вашим царем, мне ни к чему. Все, что я действительно ценю, это деревья, дающие мне кров; плодоносящие растения, дающие мне пищу, и воду, которая утоляет мою жажду. Страстно копимые богатства в конце концов разрушают того, кто их накопил, лишь усугубляя печаль и смятение, которые и без того являются уделом всех непросветленных людей. Даже если Александр отрубит мне голову, разрушить мою душу не в его власти. Пускай он пугает своими угрозами тех, кто жаждет богатства и боится смерти. Пойди и скажи Александру: Дандамису ничего твоего не нужно, а если ты хочешь получить кое-что от Дандамиса, тогда иди к нему сам.

Озадаченный, вернулся Онесекритос в стан греков и слово в слово передал Властелину Мира слова аскета. Александр внимательно его выслушал и после этого «еще больше захотел встретиться с Дандамисом— нагим стариком, в котором завоеватель многих народов увидел единственного достойного противника» ³⁹¹.

Однако так и не отправился к нему. Специфический опыт святости, который был уже достоянием буддизма и аскетов Кришны, не был еще известен в Греции, а в тонкости персидского благочестия Александр не вникал— ведь он победил персов… Причастность к божественному сулила как будто славу и почести, достойные богов, а здесь переживание Бога было сродни добровольной отверженности от себя и от мира, в которой, однако, святой обретал невиданную силу, пророческий дар, царское достоинство и свободу.

И Александр… испугался? Ну уж нет. Просто до сих пор он твердо знал о себе, что именно он— самый крутой парень во всей Вселенной, и каждый день, каждый человек подтверждали это. Ему не хотелось, чтобы убежденность его поколебал какой-то нищий отшельник с неустрашимым духом. Как пишет Плутарх, он попытался разрешить ситуацию безопасным для себя способом: устроив диспут с индийскими мудрецами. Однако это не утолило его духовный голод (и не могло утолить— они попросту говорили на разных языках), и он не успокоился, пока не нашел себе в Индии учителя, настоящего йога, который стал сопровождать его в походах. Греки звали аскета Каланос. Он пережил с Александром страшное возвращение из Индийского похода через пустыню Тар и в Сузе отказался следовать за ним, до конца избыв свой земной путь и добровольно взойдя на погребальный костер. В изумлении войско смотрело, как, войдя в огонь, святой застыл и не шелохнулся, пока не сгорел дотла. Последние его слова были обращены Александру: «С тобой мы еще увидимся— в Вавилоне».

Есть ситуации, в которых человек не может поступить по-своему. Предположим, что Александр стал бы постигать невероятную правоту своего учителя. Мог ли он отступиться от задуманного еще в юности, отрешиться от власти, покинуть войско, которое без него погибло бы? Он так не сделал. Значит, собственная «правота» была для него очевиднее, чем все прозрения индийских пророков. Он и не стремился к жизни «в духе». Такой жизни для него еще просто не существовало. Удивительно, что именно Александр, великий пассионарий Античности, первым прикоснулся к индийской мудрости, содержащей в себе иррациональную, неевропейскую мысль, логику, в отличие от логики Аристотеля, представленную множественностью истин; учение о подчиненности человеческой жизни закону кармы и психологию, воздвигнутую на основе йогических практик, в которой человек— не более, чем пылинка космоса. Но Александр не понял всего этого. Он возил с собой Каланоса как живой образец этой иной правды, он, может быть, искренне любил его и втайне восхищался им— но сам постичь его правду и использовать ее в том мире, куда он возвращался, не мог. И потому в Вавилоне он вернулся к преобразованиям, о которых мы уже говорили: начал строительство своей необъятной и гибельной Евро-Азийской империи. Великий Александр, возможно, был первым владыкой, которому было известно о себе (ведь йоги сразу сказали ему об этом), что в душе у него нет мира— и больше: что душа его смятенна… Но для царей, возможно, это знание не является столь уж важным. И он начинает заниматься обустройством мира внешнего— с азартом, достойным древнегреческого геометра.

X

Превращения Александра и реформы, им намеченные, так возмутили и напугали греков, что сразу после его смерти начался распад огромной империи, очерченной им как проект; причем распад этот, разумеется, начался с войн, которые повели между собой его ближайшие сподвижники, «диадохи», оказавшиеся правителями на стыке двух миров— Европы и Азии. Европа не хотела пускать Азию к себе. Греция не хотела иметь ничего общего с распавшейся на царства империей Александра. Она хотела жить удельно, раздельно, торговать, осваивать какой-нибудь крошечный Херсонес на черноморском берегу и охранять свою самодостаточность в своих полисах. Конец этому хотению положил только Рим, захвативший Грецию в середине II века до н. э. Египет, Сирия, Мидия и Парфия сыграли свое соло несколько спустя, уже как провинции или противники этой другой, Римской империи.

До конца эллинистического мира было еще далеко; но судорога походов Александра, пробежав по всей Евразии, быстро затухла; в истории нарастала дрожь новых напряжений, связанных с войнами Рима на Западе и с бесчисленными кочевниками на Востоке. Одно время власть над большей частью бывшей Персии взяли парфяне: со временем они и восстановили Персию из обломков державы Дария. Даже римлянам не удалось одолеть их. В этом смысле Александр долгое время был недостижим: римляне так и не смогли продвинуться дальше него в глубь Азии. Конечно, «европейское» влияние, принесенное экспедицией Александра и римскими легионами, было очень поверхностным и быстротечным. Азия не могла перестать быть Азией. И лишь греко-бактрийские цари из своего отдаленного, скрытого за горными хребтами и пустынями царства предприняли последнюю попытку расширить границы античного мира, колонизовав Фергану и открыв путь в Китайский Туркестан, что сделало возможным проникновение на еще более отдаленный восток греко-персидских художественных влияний.

Бактрийское царство пережило разрушение римлянами Карфагена (126 г. до н.э), историю Христа и разорение Рима вестготами (410 г.) и вандалами (455 г.), но и оно пало, завоеванное в конце VII века арабами-мусульманами.

Мир стремительно менял свой облик. Над Каспийским морем готовились расцвести звезды «Тысячи и одной ночи»…

ИСМАИЛИТЫ: ИСТОРИЯ ИКАРА

I

Исмаилизм наряду с суфизмом можно назвать вершиной мусульманской мысли. Правда, возникает сомнение в том, насколько эта мысль мусульманская: в ее подоплеке ясно чувствуется гностицизм. Но ввиду того, что за семьдесят лет, минувших со времени открытия коптских гностических евангелий ³⁹², сколько-нибудь универсальное определение гностицизма так и не было найдено, мы, включив гностицизм в порядок вопросов, касающихся истории и религиозной философии ислама, рискуем сформулировать тему, неразрешимую в рамках этого повествования³⁹³.Так что сойдемся на том, что исмаилизм— это мощное ответвление шиизма, которому на рубеже I и II тысячелетий н. э. удалось совершить несколько поразительных духовных прорывов. Каждый раз, сталкиваясь с опасностью в своем историческом и духовном движении, исмаилиты выбирали нетривиальные решения, «обыгрывая» своих противников и, что, может быть, важнее— давая своему исповеданию веры импульс внутреннего развития.

Как писал Мирча Элиаде, во всех исламских расколах теснейшим образом связаны три фактора: генеалогия, теология и политика. Именно они и стоят у истоков исмаилизма. Началось с того, что у шестого шиитского имама Джафара ас-Садика (702–765) было трое сыновей: Абдаллах ал-Афта, Исмаил и Муса-ал-Казим. Два первых сына умерли раньше отца, так что большинство шиитов в Персии и поныне считают седьмым имамом Мусу. Однако часть паствы посчитала, что законным воспреемником должен считаться Исмаил (которого отец «забраковал» за питье вина). Внутренняя необходимость такого разногласия и раскола была связана с некоторыми крайними тенденциями в шиизме— например, с желанием адаптировать «чуждую» веру, что персидские исмаилиты и сделали, объявив персидский, а не арабский языком богослужения. Кроме того, «крайних» не устраивало положение вещей, установившееся после смерти Пророка: Мухаммад пережил интенсивный опыт богообщения, записанный в книге Завета (Коране), и оставил пять столпов веры: салат— молитвенный канон; закят— узаконенное подаяние; саум— пост от рассвета до сумерек в течение всего месяца Рамадан; хадж— паломничество и шахада— символ веры, т. е. повторение слов: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад пророк его»— которые и стали основой религиозной жизни. Но как же так? Пророку досталось все, а последующим поколениям— ничего, кроме возможности послушно исполнять эти его предписания и толковать, в узких пределах допустимого, его речения? Это глубоко противоречило человеческой природе. Показательно, что уже через сто с небольшим лет после смерти Пророка ³⁹⁴ первыми не согласились отныне и вовеки довольствоваться пятью заповедями веры суфии: они стали искать прямой мистический контакт с Богом, что первоначально было воспринято как святотатство. Шиитам тоже нужен был «прямой контакт» с Богом. Это было связано с эзотерикой ислама. Они хотели обрести ту полноту знания, содержащегося в Коране, на которую намекал сам Мухаммад ³⁹⁵. Для этого нужен был учитель, имам. И если большинство шиитов близко подошло к установлению равенства между первым имамом Али и пророком Мухаммадом, то исмаилиты придали и всем последующим имамам почти божественные черты. С одной стороны, имам— посредник между Богом и правоверными. С другой, не занимая места Пророка, он разделяет с ним его славу и дополняет его дело: «смелая мысль, оставляющая открытым путь для будущего религиозного опыта», — высказался по этому поводу Мирча Элиаде ³⁹⁶. Действительно, если бы вклад имамов в развитие религиозного опыта «засчитывался» в исламе, путь для свободного развития этой религии был бы открыт.

Но так как «выбранный» исмаилитами имам Исмаил умер (755 г.), они стали считать седьмым имамом его сына, Мухаммеда ибн-Исмаила, который, опасаясь за свою жизнь, должен был скрыться в горной области Демавенда ³⁹⁷. О том, были ли у него потомки, и если были, то, где находились, ведал лишь узкий круг избранных, окружавших верхушку движения. Так в истории исмаилизма началась эпоха «сокрытия», которая продолжалась более ста пятидесяти лет. Каким образом исмаилитское движение, при зарождении потерявшее своего вождя, не выродилось в обычную секту, а продолжало жить интенсивной духовной жизнью? Что это за фигура— «скрытый имам»? И не благодаря ли ей исмаилитам удавалось на протяжении стольких лет исповедовать исполненный страстного желания свободы «духовный ислам»?

Чтобы разобраться в эом, нужно разделить время горизонтальное, историческое, и время внутреннее, вертикальное, являющееся временем духовного раскрытия и восхождения. В историческом времени «сокрытие» имама было вызвано цепочкой внешних (генеалогических) причин, которые, в сущности, неважны. Не так уж и важно, где скрывается настоящий имам. В «вертикальном» времени «сокрытие»— подсказка для гностической мысли.

«Скрытый имам» в доктрине исмаилитов— сущность, как будто, фантомная— на самом деле принадлежит не физической, а духовной природе. Он есть то же, что в традиции иранского суфизма именуется «шахидом»— личным наставником в сверхчувственном мире. Так как Аллах принципиально непостижим, познание его возможно только через имама, «небесного учителя». Встреча с ним пред-ощущается как вспышка горнего света, а появление его совпадает с состоянием жгучей любви. «Между небесной личностью светового вожатого и объектом его любви— то есть личностью земной, к которой обращена любовь небесная, — существует взаимоотношение, которое можно назвать эпифанической связью, поскольку оно позволяет узреть духовным оком присутствие «горнего свидетеля», — писал по этому поводу французский исследователь иранского мистицизма Анри Корбен ³⁹⁸. Скрытый имам— есть свет высокого напряжения. Божественный свет, влекущий к себе «искру Божию», которую человек носит в себе, а мистик раздувает до яркого света высших духовных состояний. Так «скрытый имам»— Сияющая Пустота— стал первым обретенным сокровищем исмаилитов.

Шиитский гнозис, как и суфизм, являет нам лик ислама, принципиально отличный от суннитского доктринерства и законничества. «Пространство» веры принадлежит в нем не физической, а духовной географии, оно разворачивается не по горизонтали, а по вертикали между макрокосмосом Божества и микрокосмосом человека. Имам времени открывается лишь тем, кто нашел в себе силы для духовного рождения. Только там— в пространстве инобытия— и возможна подлинная встреча с Невидимым. Имам времени есть живой божественный логос: он возвещает истинный, эзотерический смысл пророчеких откровений. Поэтому для исмаилитов персона имама иерархически выше персоны пророка. Имам развивает то, что было только намечено в основах веры. И поскольку Аллах непознаваем, а имам является совершенным человеком или «ликом Божьим», постольку знание имама есть «единственное возможное для человека знание Бога». По Корбену, следующая фраза принадлежит Вечному имаму: «Пророки приходят и уходят. Они меняются. Мы же сущие от века… Божьи люди не суть сам Бог, но они неотделимы от Бога». Следовательно, «лишь вечный имам как Богоявление делает возможным понятие об основах и закономерностях бытия: будучи «данным в откровении», он есть само бытие. В своем земном обличье он есть проявление высочайшего Слова, истинные врата всех времен, он образ Вечного Человека, в котором виден лик Божий ³⁹⁹.

Столь же знаменательно убеждение, что самопознание человека предполагает познание имама: речь идет, разумеется, о духовном познании, о «встрече» с сокровенным имамом, невидимым и непостижимым в чувственном плане. Как утверждает один исмаилитский текст, «тот, кто умирает, не познав своего имама ⁴⁰⁰, умирает смертью бессознательных». Корбен прав, видя в следующих строках, возможно, наивысшую идею исмаилитской философии: «Имам сказал: Я буду вместе с моими друзьями ищущими меня, повсюду, на равнине, в горах, в пустыне. Тот, кому я открыл мою сущность, то есть тайное знание меня самого, уже не нуждается в физическом общении. И в этом заключается Великое Воскресение» ⁴⁰¹.

Невидимый имам сыграл решающую роль в мистическом опыте исмаилитов. Упрощение этого опыта, а потом и забвение его, обратный перевод религиозного чувства из внутреннего, «вертикального» мира в горизонталь, на землю, в мир реальной истории, а потом и политики, подготовило почву для ожиданий, связанных с «концом времен» и явлением избавителя— грядущего имама Махди. В этом ракурсе стоит взглянуть на фигуру имама Хомейни. В «горизонтальном» мире он— несомненно, подлинный имам своего времени.

II

В 1055 году в Иран вторглись турки-сельджуки. Страна со времен арабского завоевания не знала такого опустошительного нашествия. В последующие сто лет история исмаилизма есть, по сути, история сопротивления. Турки избавили Персию от власти багдадских халифов, но, как бы то ни было, арабское завоевание было делом давнишним, с арабами была связана вся история ислама. А турки-сельджуки и примкнувшие к ним огузские кочевые племена, вывалившиеся из брюха Средней Азии, были настоящими дикарями, «джиннами», власть которых угрожала всей персидской культуре.

Это отчасти объясняет, почему верхушка исмаилитов— иранская аристократия— оказалась связанной с крестьянами и ремесленниками, чьи цеховые организации варварски были разрушены завоевателями. Объединению крестьян и аристократии способствовало и то, что амиры— наместники турецкого султана— получали от него в качестве награды за службу как земли иранского «рыцарства», так и общинные наделы крестьян. Пока волна нашествия катилась по разгромленному Ирану, никто не смел поднять головы. Но в сельджукском султанате, как это почти всегда бывает, вскоре после победы началась неудержимая и кровавая борьба за власть, что позволило персам собрать силы для сопротивления. С историей этой поистине героической борьбы неразрывно связано имя Хасана ас-Саббаха и крепости-замка Аламут.

Хасан ас-Саббах, ставший, благодаря книге Марко Поло, известным в Европе как «старец горы» ⁴⁰², родился в середине XI века в городе Кум, где поселился еще его отец, по легенде, принадлежавший к древнему роду йеменских царей доисламской поры. Позднее семья переехала в другой город— Рей— бывший центром исмаилизма. Там-то в возрасте 17 лет Хасан познакомился с исмаилитским да‘и [проповедником, «зовущим»] Амиром Даррабом, от которого он принял посвящение, и узнал имя имама времени— египетского халифа Ал-Мустансира ⁴⁰³. Довольно скоро Хасан был замечен главным исмаилитским да‘и Персии Ибн‘ Атташем, который приблизил его к себе и отправил учиться в Египет. Пробыв там три года, Хасан ас-Саббах вернулся в Персию и девять лет странствовал, исполняя обязанности, возложенные на него Ибн‘ Атташем, покуда не пришел в горную область Рудбар и прилежащий к ней Дейлем, населенный непокорными горцами, и не реил, что настала пора для решительных действий. К тому времени турки владычествовали в Персии уже тридцать пять лет, и за это время недовольство, связанное с их правлением, только усилилось. Хасан присмотрел принадлежащий некоему аристократу замок Аламут, устроился туда учителем, вместе с единомышленниками распропагандировал гарнизон, после чего уже не стоило труда овладеть этой твердыней. В 1090 Аламут перешел в руки исмаилитов. Через шесть лет «правая рука» Хасана, Бузург-Уммид— храбрый военачальник из простых горцев— захватил вторую по стратегической важности крепость в округе— Ламсар. Это послужило сигналом к восстанию крестьян и ремесленников во всей округе. Вскоре все турецкие амиры были изгнаны, и на освобожденных землях возник недосягаемый для сельджуков район, позднее ставший ядром исмаилитского государства. «…Мы не располагаем подробными сведениями о реальной налоговой системе и религиозных обязанностях, введенных на подконтрольных исмаилитам землях. Однако известно, что добыча, захватывавшаяся исмаилитами в военных кампаниях, распределялась поровну среди всех. Свое участие в совместных мероприятиях, таких, например, как улучшение ирригационной системы в различных местностях или строительство крепостей, исмаилиты рассматривали как деятельность, направленную на благо всей общины. Стоит отметить, что четкого деления на сословия и внутрисословные группы, в том виде, в котором оно установилось при сельджуках, среди исмаилитов, именовавших друг друга «товарищами» [«рафиками»], не существовало. Любой человек, обладавший необходимыми способностями, мог достичь высокого поста, например, стать губернатором крепости или главным да’и региона…», — пишет иранский исследователь проблемы Фархад Дафтари ⁴⁰⁴.

В горах Эльбурса исмаилиты захватили множество крепостей, в противовес которым турки и выстроили замок Баладе, который я видел в Иране. Вооруженные гнезда исмаилитов существовали в труднодоступных горных районах по всей стране. Однако, в 1105 году власть перешла к султану Мухаммаду Тапару, который положил конец династическим распрям и собрал силы, достаточные, как казалось, для преодоления внутренней болезни империи Сельджукидов, которой были разъедающие ее восстания. Туркам удалось взять крепость Шахдиз и навсегда изгнать исмаилитов из центрального Ирана. Был потерян весь запад: не выдержали турецкого натиска и были разгромлены почти все исмаилитские оплоты в хребте Загрос. Но север (Рудбар) и северо-восток (Хорасан) исмаилитам удалось удержать за собой. Восемь лет турки осаждали Аламут, Ламсар и другие крепости Рудбара, выжигая посевы и время от времени решаясь на очередной кровавый приступ. Хасан ас-Саббах, со времени захвата Аламута никогда не спускавшийся из крепости вниз, приказал отправить женщин в безопасные места, а мужчинам— не терять присутствия духа. Турки поражались мужеству защитников крепости и, похоже, начинали суеверно бояться их. Во всяком случае, когда в 1118 году султан Мухаммад Тапар отдал богу душу, его военачальники спешно сняли осаду Аламута и поспешили убраться из проклятого места.

Вероятно, личность Хасана ас-Саббаха наложила отпечаток на ход событий: это был человек невероятной воли и бескомпромиссных взглядов. Составленная им великолепная библиотека свидетельствует, как будто, о широте его кругозора. В то же время очевидно, что это был человек, умеющий слепо ненавидеть и в убеждениях своих доходящий до фанатизма: «Во время его правления никто в долине Аламута не пил открыто вина, была запрещена также игра на музыкальных инструментах. Хасан ас-Саббах казнил обоих своих сыновей: одного— за питье вина, другого— за предполагаемое соучастие в убийстве… хотя позднее это предположение и не подтвердилось» ⁴⁰⁵. Он основал институт фида‘и— дерзких и неумолимых убийц, — благодаря которым орден исмаилитов получил свое второе название: «ассасины»— убийцы ⁴⁰⁶. Политические убийства стали оружием мести. Обычно они применялись против лиц, причастных к гонениям на исмаилитов, тем более если они привели к массовым казням⁴⁰⁷. В то же время Хасан ас-Саббах подчеркивал, что главным средством борьбы для исмаилитов остается восстание или война. Он умер, назначив своим преемником Кийа Бузург-Уммида, коменданта крепости Ламсар, в 1124 году.

III

Незаметно подступили новые времена: военные действия против исмаилитов зашли в тупик. Еще при неутомимом Кийа Бузург-Уммиде султан Махмуд II посчитал целесообразным вступить с ним в мирные переговоры, чтобы избавить империю от излишних кровопролитий; в том же направлении действовал и его сын, султан Санджар (ум. 1157), который попросту отказался от преследования исмаилитов, что, разумеется, привело к смягчению политического климата в управляемой им Персии. С одной стороны, после смерти Кийа Бузург-Уммида и вступления в должность его сына Мухаммада (1138) исмаилитское государство «было сплочено и имело установленные границы. Оно владело своим собственным монетным двором и управлялось центральным руководством, базировавшимся в Аламуте. Земли [этого государства] были отделены друг от друга большими расстояниями, раскинувшись на пространствах от Сирии до Восточной Персии» ⁴⁰⁸. С другой стороны, именно в это время исмаилиты «обрели многих сторонников в рядах сельджуковамиров, которые без их поддержки не смогли бы удержать свои позиции в отдельных районах» ⁴⁰⁹. Исмаилиты стали важной составляющей местных сил сельджукского султаната. Это неожиданное «потепление» политического климата в Персии привело к существенным подвижкам в духовной жизни Аламута.

Напомним, что и Хасан ас-Саббах, и Кийа Бузург-Уммид возглавляли исмаилитскую общину, будучи худжжа (печатью, свидетельством) скрытого имама. Они говорили собратьям о близком пришествии последнего, но, разумеется, не смели и думать о том, чтобы самим провозгласить себя имамами. Длительный мир изменил внутреннюю ситуацию в общине. И когда в августе 1164 года Хасан, младший сын Бузург-Уммида, неожиданно устроил церемонию публичной молитвы у подножия Аламута, после чего фактически провозгласил себя Имамом Времени— Тем Самым, кто свидетельствует о Господе и направляет на пути к нему,— исмаилитская община не возмутилась. Она ждала его, хотя этим жестом Хасан решительно вывернул «внутреннее время» мистического опыта во «внешнее время» истории.

Но что значит стать Имамом Времени? Это значит открыть истину во всей ее полноте. Или, подобно Христу ⁴¹⁰, имам сам должен был явить собою «путь, истину и жизнь» ⁴¹¹. В любом случае что-то должно было существенно измениться. Хасан Бузург-Уммид понимал это. И он провозгласил перед собравшимис «Великое Воскресение». Фактически, пишет Анри Корбен, «речь шла не более и не менее, как о наступлении эры духовного ислама, полностью освобожденного от духа законничества, от рабства перед Законом, — религии личной, позволяющей человеку открыть и оживить для себя духовный смысл пророческих вдохновений» ⁴¹².

Вечное наказание в аду, так же как и вечное блаженство в раю, объявлялись фантазией. Рай и ад находятся не где-то— в ином времени и в ином измерении— а здесь-и-сейчас, внутри каждой человеческой души. «Исмаилиты воскресали для новой жизни в «духовном раю» и отныне все «внешнее» (захир) учение с его намазами, обрядами и предписаниями шариата становилось необязательным для массы верующих» ⁴¹³. Все это весьма напоминало слова Христа о Царстве Божием внутри нас, то есть в душе верующего, при услови, что тот освободился от злых помыслов и нечистых чувств.

Трудно оценить смелость этого шага. Можно, конечно, вообразить себе, что в наши дни некий небесный посланник является людям и широко оповещает их, что Великое Воскресение настало. Сегодня. А день такой обычный, будний, серенький. Вам, скажем, сорок пять лет. Вы во второй раз женаты, у вас первые проблемы со здоровьем, дети от первой и второй жены, машину давно пора менять, ну и прочее. А тут— Воскресение. Как отнестись к этому? Ни в какое Воскресение вы, разумеется, не верите, но тут посланник— дело серьезное. И вы говорите ему, что еще не освободились от обычной мирской жизни, да и вообще, от Воскресения вы ожидали бы чего-то большего. После него жизнь должна стать яснее и полнее, чем в повседневной толчее, ей не нужна вся эта житейская проблематика. А тут— Воскресение объявляют, а жизни, как она есть, никто не отменял.

—Ну, а кто тебе самому запрещает сделать жизнь ясной и наполненной?— спрашивает посланник. — Возьми это. Это не невыполнимо. И вообще, мы там, на небесах, посовещались, посчитали по голосам и единогласно решили, что Великое Воскресение должно быть прямо сейчас объявлено. И от вас самих теперь зависит, какой вы сделаете свою жизнь. Во что превратите свой день, и день следующий, и так всю жизнь день за днем— в рай или в ад. Так что— живите, здравствуйте. И на Бога не обижайтесь.

Сказав это, посланник исчезает. И надо жить. Жить в жизни, как в раю. Вы скажете— это невозможно, на то она и жизнь. Но что интересно? Что большинство исмаилитов эту идею приняло. Приняло ответственность за рай и ад в своей душе здесь-и-сейчас. Для этого нужно большое мужество.

Историки исмаилизма обычно ссылаются на то, что, как и во всяком герметическом учении, в исмаилизме существовало множество степеней посвящения, фактически «свобода» от закона подразумевалась только для верхушки посвященных. Действительно, в ордене существовала сложная иерархия: члены двух низших степеней— фида‘и [жертвующие жизнью] и ласики [примкнувшие]— знали лишь внешнюю доктрину учения и не освобождались от исполнения мусульманского закона. Член третьей степени— рафик [товарищ]— уже частично посвящался в тайны «внутренней» эзотерической доктрины. Но только члены трех высших степеней— да‘и— полностью посвящались во внутреннюю доктрину исмаилизма. Для них следование «внешнему» учению— молитвам, обрядам и нормам права— было необязательно ⁴¹⁴. Однако члены низших степеней, простые крестьяне и ремесленники, слышали о «внутреннем» учении, надеялись когда-нибудь узнать эту тайну тайн, связанную со знанием о себе и о мире.

Показательно, что в начале XX века, спустя более семисот лет после описываемых событий, А.Бобринский, столкнувшись с исмаилитами в нагорном Бадахшане, населенном таджиками, в своих заметках указывает на то, что «внутренняя» доктрина, предназначенная когда-то для избранных, пропитала все учение «секты» исмаилитов. Он рассказывает о своем разговоре с одним из пиров [наставников] исмаилитов: «Говорил он о Боге, о добродетели, об уважении к старцам. Более близким своим ученикам понемногу открывал истинное учение секты. Признавая молитву, он пояснял, что истинная молитва заключается в том, чтобы хорошо говорить, говорить чистое ⁴¹⁵, помнить всегда Бога и хорошо во всем поступать. Не отвергая праздников, говорил, что истинный праздник для последователей секты— посещение своего наставника, пира, беседа с ним, хороший поступок, совершенный человеком. Не отказываясь от постов, говорил, что Бог требует не воздержания желудка, а воздержания нравственного, что и есть истинный пост. Не отрицая рая и ада, он говорил, что они обретаются не где-нибудь на небе, а находятся здесь, на земле, в душе каждого человека, у кого рай, у кого ад, от человека зависит иметь в душе то или другое» ⁴¹⁶. «Люди должны быть, как братья, друг друга не обижать. Важно быть добрым, честным», все остальное неважно. Если человек оступился и совершил скверный поступок, он «должен прийти к пиру, искренно раскаяться, помолиться с пиром и тогда только Бог может ему простить» ⁴¹⁷.

Пир Саид Ахмед поведал А.Бобринскому, что «в действительности у нас нет ни праздников, ни постов, ни намазов, ни общих молитв, ни мечетей. По пятницам, вечером, у пира или у халифа собираются старики, старухи, а из молодежи мужчины и женщины более достойные. Читают книгу «Каломи-пир», объясняют читанное, поют известные места из книги на память, играют на музыкальных инструментах и тут же ужинают» ⁴¹⁸.

«На мой вопрос: «неужели душа никогда не найдет покоя?» пир ответил: «душа найдет покой, когда попадет в хорошего человека» ⁴¹⁹. Здесь налицо буддийское представление о постепенном очищении и восхождении души через ряд перерождений, которое было намечено еще в раннем исмаилизме и зороастризме.

«На мой вопрос: существует ли у них обрезание?— пир, не особенно удивившись вопросу, ответил: «что ж у нас сохранилось бы от магометанства, если бы мы уничтожили и этот обряд!» ⁴²⁰

А.Бобринский верно обобщает результаты своих наблюдений: «Секта исмаилья— одна из самых радикальных шиитских сект: последователи ее принадлежат к так называемым моатилла, то есть лишающих Бога всяких атрибутов. По словам профессора А. Е.Крымского, философская сторона учения исмаилья имеет много общих черт с радикальными ветвями суфизма, «причем, надо это заметить, историческое происхождение их различно» ⁴²¹.

Приняв во внимание это свидетельство А.Бобринского, можно сказать, что Великое Воскресение, провозглашенное когда-то Хасаном, сыном Бузург-Уммида, нашло глубочайший отклик в сердцах рядовых представителей исмаилитского движения. Но тот факт, что доктрина Воскресения фактически уравняла в правах элиту ордена и его рядовых членов, не прошел даром для имама Хасана. Спустя полтора года после объявленного Воскресения он был убит в замке Ламсар своим шурином, властительным феодалом, видимо, по наущению исмаилитской верхушки, которая стала опасаться энтузиазма и активности рядовых участников движения. Сын Хасана, Нур ад-Дин Мухаммад, отомстил за отца, вырезав семью убийцы и продолжил линию Хасана, что и привлекло в ряды исмаилитов много новых приверженцев из народных низов.

IV

В 1152 году умер султан Саладин, и сельджукская империя распалась. Персия вновь оказалась под властью аббасидского халифа ан-Насира (1180–1225). У исмаилитов появилось время для духовного поиска. Нур ад-Дин Мухаммад (1166–1210)— также признанный имамом времени— посвятил свое долгое и мирное правление систематическому уточнению и совершенствованию доктрины Великого Воскресения. После углубленной проработки она предполагала полную личностную трансформацию участников движения, которые, как ожидалось, теперь, в эпоху Воскресения, получили возможность познать имама в его подлинной духовной ипостаси. Но такая постановка вопроса и от имама требовала быть Истиной, как учил Христос. Без этого познание «сокровенной истины» было бы невозможным. На имама, таким образом, ложилась колоссальная ответственность: отвечая за свою «подлинность», он удостоверял подлинность истинной, глубинной реальности, хакика. Вслед за имамом верующему предстояло обратиться от мира внешнего, видимого, к внутреннему миру неизменных истин, что является общим призывом всех авраамических религий.

В те же годы, предшествовавшие монгольскому нашествию, исмаилизм переживал последний взлет. Окончательно оформилась исмаилитская космогония: согласно ей, Бог-абсолют пребывает в состоянии вечного покоя. «Он не является непосредственным творцом мира, как учат иудейство, христианство и ортодоксальный ислам. Бог-абсолют простым предвечным актом воли… выделил из себя творческую субстанцию— Мировой (или Всеобщий) Разум. Это первая эманация божества. Мировой Разум обладает всеми атрибутами божества; его главный атрибут— знание. Молитвы следует обращать к нему; у него много эпитетов: «первый», «покрывало», «дух»… и т. д. Мировой Разум произвел вторую, низшую эманацию— Мировую (или Всеобщую) Душу… Она несовершенна, ее главный атрибут— жизнь» ⁴²². Мировая Душа порождает материю, а последняя— землю, планеты, живых тварей, т. е. весь видимый и невидимый космос.

Отражением Мирового Разума в чувственном мире является Совершенный Человек, Пророк, по терминологии исмаилитов, — натик («говорящий»); отражением Мировой Души в чувственном мире является помощник пророка— самит («молчащий»), задача которого— объяснить людям речи пророка путем раскрытия и истолкования внутреннего смысла речей и писаний пророка. Такие помощники были у каждого из пророков: так, Моисей был натиком, а Аарон (Харун) при нем— самитом; Иисус Христос был натиком, а апостол Петр (Буртус) при нем— самитом; Мухаммад был натиком, а имам Али при нем— самитом ⁴²³.

Жизнь человечества укладывается в семь пророческих циклов, каждый из которых является ступенью на пути к совершенству. Шесть циклов, связанных с именами Адама, Ноя, Авраама, Моисея, Иисуса и Мухаммада, уже прошли. Седьмой цикл начнется с явления последнего великого пророка— ал-Ка‘има, который появится перед концом мира. Конец мира наступит, когда человечество стараниями натиков и самитов достигнет совершенного познания. Тогда зло, которое есть не что иное, как невежество, исчезнет, и человечество вернется к своему Истоку— Мировому Разуму. Эта смелая концепция, по духу совершенно гностическая, уже не вписывалась не только в ортодоксальный ислам, но с большой натяжкой могла бы быть причислена к шиитской традиции, хотя бы и самой «крайней».

V

Нур ад-Дин Мухаммад скончался в 1210 году. До нашествия монголов было еще 15 лет. Ему наследовал его сын Хасан Джалал-ад-Дин. Обладая весьма сметливым умом, он быстро понял, что исмаилитская община с ее оригинальными концепциями об истинной реальности может остаться на задворках реальности земной, исторической. Стать аутсайдером. Для этого ей надо просто выпасть из исламо-арабского мира. А дальше время сделает все само. И он не только восстановил шариат и пригасил доктрину Великого Воскресения, но и сделал решительные шаги к сближению с суннитскими властями и духовенством, заказывал молитвы за здоровье аббасидского халифа ан-Насира, и отправил свою мать в паломничество в Мекку. Отказавшись играть по правилам своих отцов, он, казалось, совершал только разумные действия, но на самом деле лишь приближал свой бесславный конец. Он умер в 1221 году, когда монголы были уже за Аму-Дарьей, но ему не суждено было увидеть крушения собственных крепостей и, что еще страшнее, крушения людей, еще вчера заботившихся только о том, чтобы одним своим видом возвещать людям истину. Да и какую истину могли они теперь возвестить?! Если бы исмаилиты продолжали упорствовать в своей «ереси», им, по крайней мере, удалось бы сохранить одно сокровище, добытое ими за 470 лет своей истории— твердость духа. Но желание «удержаться на плаву» в Персии Аббасидов, вскоре (1225) затопленной и разгромленной монгольским нашествием, показало, насколько хрупок человеческий дух и как легко Здравый Смысл идет наперекор Мировому Разуму. Исмаилиты, подобно Икару, взлетели слишком высоко, чтобы при падении на землю не переломать себе кости. Сын Хасана Джалал-ад-Дина, Хасан III, был отравлен. Его внук, Мохаммед III, «царствовал», но не управлял, запертый в своем дворце, где его, пьяного, в конце концов и убили… Верхушка движения готова была сдать покорителю Ирана, монгольскому хану Хулагу, ключи от всех крепостей, в то время как «непосвященные», крестьяне, продолжали вести священную войну за свое Воскресение. Крепость Гирдукух сопротивлялась три года, крепости и замки в Кухистане (Иранское нагорье в центре Персии) продержались двадцать лет. И в результате, претерпев неисчислимые гонения, духовные сокровища исмаилитов сохранили до наших днй потомки простых крестьян, сектанты из Персии, Таджикистана и Индии.

Увы, история знает немало плачевных крушений дерзких духовных начинаний, а Мировой Разум вместе с Мировой Душою, похоже, не прочь посмеяться над Здравым Смыслом отвернувшегося от высшей правды человека…

ТАК О ЧЕМ ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА?

I

В юности, решив составить какой-никакой свод философских представлений, я прочитал биографию Христа, написанную молодым Гегелем, жизнь античных философов Диогена Лаэртского ⁴²⁴ и одну, изданную до революции, работу Анри Бергсона, названия которой я не помню, хотя до сих пор горжусь погружением в такую сложную для материализма материю, как интуитивизм. После чего прямо приступил к сборнику афоризмов Ницше и к его «Заратустре», полагая, что именно «Заратустра» разом откроет мне все сокровища человеческой мудрости. Признаюсь, я был намагничен еще и самим именем Заратустры— древнеиранского пророка. Древняя мудрость Персии и блестящий ум Ницше, казалось, должны были сплести невиданный смысловой узор… К своему удивлению, на первых же страницах «Заратустры» я столкнулся не с персидским пророком, а с каким-то парнем, живущим в пещере со змеей и орлом, который не имел к историческому пророку ни малейшего отношения. Поэтическая красота книги выглядела изрядно поблекшей, притчи этого нового Заратустры были надуманны и натянуты, в общем, на этот раз Ницше я не поверил, и единственный вопрос, который остался у меня с тех пор— почему героя Ницше зовут Заратустра и какое он имеет отношение к Заратустре реальному?

Поэтическое и философское завещание Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» ⁴²⁵, которое сам философ полагал величайшим даром своим человечеству— причем таким даром, который человечество будет осмысливать и допонимать еще тысячелетия— и по сей день остается, наверно, самой читаемой его книгой. Примечательно, что после ее опубликования и потом, в годы душевной болезни Ницше, книга эта мало была востребована и обрела, как и все творчество философа, актуальность только после его смерти, перед Первой мировой войной,— когда и настало чаемое автором «Заратустры» переосмысление всех европейских ценностей. Но, едва книга оказалась, наконец, востребованной, с ней случился казус: читающая публика поняла ее превратно, и она довольно скоро устарела, превратившись в забытое философическое иносказание. Между тем для Ницше его книга— это благовест человечеству о Сверхчеловеке как о новой практической задаче, которая встает перед родом homo sapiens в ходе эволюции.

«…До Заратустры не было мудрости, не было исследования души, не было искусства говорить; самое близкое, самое повседневное говорит здесь о неслыханных вещах, — писал о своем творении Ницше. — Сентенция, дрожащая от страсти, красноречие, ставшее музыкой; молнии, бьющие в неразгаданные доселе будущие. Самая могучая сила сравнений, которую мы видели когда-либо— убожество и игрушка по сравнению с этим возвращением языка к природе и образности. — А как Заратустра спускается с гор и говорит каждому самое доброжелательное! Как он касается нежной рукой даже своих противников, священников, и вместе с ними страдает о них!— Здесь в каждом мгновении преодолен человек, понятие «сверхчеловека» становится здесь высшей реальностью, — в бесконечной дали лежит все то, что до сих пор называлось великим в человеке: лежит ниже его. Никому и никогда еще не грезились в качестве примет величия алкионическое, легконогость, присутствие задорной злости и все то, что еще типично для типа Заратустры» ⁴²⁶.

Но мы не живем в мире «чистых идей» и намерений. Идеи, в конце концов, всегда воплощаются во что-нибудь реальное. «Сверхчеловек»— это было именно то, что до революции 1917го привлекало читающих нигилистов к творению Ницше. Ибо «гибель богов», которая в начале XX века казалась самоочевидной, необычайно обострила вопрос о том, кто займет освободившееся место. Богданов, Луначарский, Горький, Плеханов ⁴²⁷ на Капри напряженно думали, как назвать этот идеал просвещенного века: «богочеловек» или «человекобог»? Но книга Ницше была все-таки талантливее их рассуждений на эту тему, почему многие все-таки предпочли «задорную злость» Сверхчеловека. Был ли результат? Был. Вся Европа наполнилась «сверхчеловеками». А после грозных потрясений войны и революции этот тип заявил о себе любопытными представителями романтического большевизма, а потом и не менее романтического фашизма. История расправилась с этими героями, доказав их нежизнеспособность. «Сверхчеловек», как реальность идеи, был скоро скомпрометирован людьми, посягавшими на эту роль, хотя, по замыслу автора, он воплощал в себе величие аристократии духа, а отнюдь не ненавистных Ницше революционеров и чернорубашечников. Но реальность неумолима: аристократия духа Сверхчеловека не приняла, аргументация Ницше, прежде казавшаяся столь смелой, стала выцветать, «усредняться», делаться понятной для «масс». Эксцентричные особы легко ею заражались. Сверхчеловек— как эволюция человека к высшим формам существования— остался непонятым. Молния, брошенная в ночь, не разъяла тьмы. В результате Сверхчеловек стал достоянием масс-культуры и воплотился в фигуре Рембо и ему подобных. Это превращение ужасно, но творению Ницше решительно не хватило чего-то, чтобы остаться на высоте. Остаться Заратустрой. Впрочем, мы так и не выяснили— кем был пророк древнеиранской веры на самом деле? И почему Ницше выбрал его, чтоб возвестить о Сверхчеловеке? Почему ему потребовалось заимствование такого знакового имени, как Заратустра, чтобы от его лица нести потом сущую небывальщину, нимало не заботясь о том, чтобы обстоятельства жизни пророка были вплетены в условно-достоверный исторический сюжет?

В лекциях Александра Михайлова ⁴²⁸ интересо говорится о природе заимствования. О том, что оно, заимствование, — это всегда достижение той культуры, которая собирается это заимствование произвести. Потому что для этого нужен перевод одних художественных кодов в другие. Долгое время культура Запада делала это успешнее других и оказалась открытой для новых образов и смыслов. Все это Михайлов рассказывал применительно к «Западно-восточному дивану» (1814–1819) Гёте. В отличие от «Заратустры» Ницше, это удивительное произведение уже вполне забыто и по праву вошло в поэтическую серию «Литературные памятники» как своего рода музейный экспонат. Почему Гёте, кроме «Фауста», задуманного еще во время наполеоновских войн, понадобилось в то же самое время написать еще и «Западно-восточный диван»? Для чего это ему нужно? Ну, в частности, Гёте это нужно, чтобы вновь обрести поэтическую свободу и, написав о Востоке легкую, красивую, глубокую книгу, дать читателю почувствовать жизнь как «смесь, чудную на вид» и тем самым— не без улыбки и не без иронии— поразмышлять о вещах, наиболее для него, как мыслителя, насущных. А что это за вещи, наиболее для него насущные? А это вопрос о добре и зле, ни много ни мало. Излюбленный вопрос Фауста и Ницше. Гёте недолюбливал цеховую философию и не создавал философской системы. Но его философская мысль не бессистемна: она противоречива и лишена завершенности, замкнутости и открыта в бесконечность поэзии. В чем-то это, опять же, схоже с «поэтической философией» Ницше. Так же как и Ницше, Гёте интересует проблема «оправдания зла», как она вообще волновала всех мыслящих людей на протяжении всего XIX века. Ведь если зло существует, то, значит, оно «задумано» и не без умысла включено в план творения? Только на Дальнем Востоке, в культуре буддизма противоположности (например, инь и ян, мужское и женское, черное и белое, жизнь и смерть) встречаются без борьбы; вернее, без разделения на «добро» и «зло», «положительное» и «отрицательное». Ницше, чтобы снять извечную оппозицию добра и зла, существующего в христианской культуре, приходится и самого себя ставить вне этой культуры и вне области, покрываемой этими понятиями— «по ту сторону добра и зла»,— и требовать от каждого человека такого напряжения внутренних сил, чтобы, не скатываясь постоянно во зло, стать над добром, над всеми моральными категориями.

Гёте вопрос о добре и зле снимает совсем иначе, чем Ницше. Он видит зло необходимым условием завораживающе-изменчивой игры жизни, без которой эта игра не могла бы быть ни столь интересной, ни столь динамичной. Добро, зло, рождение, смерть, любовь и ненависть, власть и свобода от нее— ничто не существует одно без другого, все это жизнь в ее божественной полноте, поглощающей умозрительное противопоставление «хорошего» и «плохого». Гёте не уничтожает зло, но, по крайней мере, «переплавляет» его в непрекращающемся кипении жизни… Чтобы избегнуть тяжести и нарочитости в своем «поэтическом философствовании», Гёте находит «обходную дорогу» и пишет книгу живописную, экзотическую, а местами и легкомысленную: «Западно-восточный диван». В нем действительно много Востока— достаточно пролистать оглавление: «Книга певца», «Книга Хафиза», «Книга Любви», «Книга изречений», «Книга Тимура», «Книга Зулейки». И даже форма ее кажется восточной, построенной на основе газелей Хафиза или рубаев Омара Хайяма. Но Гёте не знал восточных стихотворных метров и использовал для создания своего шедевра средневековую итальянскую строфу. Это к тому, что «Восток» Гёте есть порождение европейской культуры, взирающей на истинный Восток сквозь прорубленные этой культурой на Восток окна.

Вопрос о заимствованиях, как показывает случай с Гёте, совсем не так прост, как кажется. Поэтому и Заратустра Ницше— это тоже запрос его философствования, запрос на такую фигуру, которая могла бы авторитетно возвестить и о «смерти богов», и о том, что истина лежит по ту сторону добра и зла, и о более чем жалкой роли обычного человека, человека толпы, «нормальность» которого— как говорил один из основателей психиатрии Карл Вильманс— «не что иное, как легкая форма слабоумия». Ницше ищет образ идеального носителя своих воззрений— и не находит. Его положение отчаянное— ведь он аристократ духа, ненавидящий чернь, а в мире торжествующей черни где отыскать ему желанного героя? Кумиром Ницше был Наполеон. Но было бы просто уморительно, если бы Наполеон стал бы стараниями Ницше высказывать мысли, которые философ вложил потом в уста Заратустры.

Случайно попадаются Ницше «Очерки» Эмерсона, которые уместно процитировать. Речь идет о впечатлении, произведенном пророком Заратустрой на китайского мудреца, прибывшего в Бактру ко двору царя Виштаспы, чтобы взглянуть на прославленного пророка. «Персы рассказывают: когда сей китайский мудрец прибыл в Бактру, Гуштасп [Виштаспа] назначил день, в который должны были собраться со всей страны вожди, и золотой стул поставлен был для гостя. Тогда возлюбленный пророк Зардушт выступил среди собравшихся. И мудрец, взглянув на этого вождя, молвил: «Такое тело, такая поступь обманывать не могут, одна правда, чистая правда способна была себя в них проявить» ⁴²⁹. В ницшевском экземпляре книги это место несколько раз подчеркнуто и отмечено, а на полях Ницше написал: «Вот оно!» ⁴³⁰

II

Итак, имя, говорящее само за себя, найдено. Однако это не становится для Ницше поводом для путешествия на Восток— ни воображаемого, как у Гёте, ни подобного тому, которое совершил в свое время Анкетиль Дюперрон (1731–1805), движимый идеей во что бы то ни стало найти и перевести священную книгу зороастризма. Двадцатитрехлетним солдатом он в 1754 году поступил на службу в Ост-Индскую компанию и отправился в Индию, чтобы здесь у парсов ⁴³¹ научиться читать и понимать «Авесту». Полный перевод «Авесты» был опубликован им только в 1771 году и был настоящим подвигом, благодаря которому подлинные слова Заратустры в каких-то неизбежных искажениях и пугающей неполноте могут быть все же прочитаны нами.

Ницше, однако, эта неполнота не волнует. Его Заратустра— это совсем не пророк Ахура Мазды, который некогда отделил добро от зла, установил основы морали и определил место людей в мире и в извечной битве добрых и злых сил. Пророк Заратустра верил в человека и не сомневался, что в этой битве тот будет действовать заодно с силами света. Он не предполагал иного выбора для человека…

Заратустра Ницше— иной, новый, наново воплощенный, клон, «сын»— называйте как хотите. Ницше называл «сыном». И задача «сына»— последовательно разрушить то, что построил «отец». Отринуть богов, свести воедино добро и зло, сознание и подсознание, отринуть мораль и понять, что единственная битва, достойная человека,— это битва а Сверхчеловека в себе.

Вглядимся попристальнее в Сверхчеловека— такого, каким представлял его Ницше. «…Моя гуманность заключается не в том, чтобы сочувствовать человеку, каков он есть, а в том, чтобы выдерживать то, что я его чувствую… — пишет Ницше в книге «Ecce Homo». — Моя гуманность есть постоянное самопреодоление. Но мне нужно одиночество, исцеление, возвращение к себе, дыхание легкого, свободного, играющего воздуха… Весь мой Заратустра есть дифирамб одиночеству, или, если меня поняли, чистоте… К счастью, не простецкой чистоте. — У кого есть глаза для красок, тот назовет его алмазным. — Отвращение к человеку, к «отребью» всегда было величайшей опасностью для меня…» ⁴³²

Заратустра Ницше— аристократ до мозга костей, возможно, лишь египетские фараоны могли бы удовлетворить его жажду чистоты и одиночества. Ему нелегко преодолеть презрение к человеку толпы. Но Заратустра, которого Ницше так любил— должен преступить через свою неприязнь. Это догадка о новом благородстве, новой силе: «Мы, новые, безымянные, еще с трудом постижимые, — говорится в «Веселой науке» Ницше, — мы, недоноски еще недоказанного будущего, нам для новой цели потребно и новое средство, а именно, новое здоровье, более крепкое, умудренное, цепкое, отважное, веселое, чем все бывшие до сих пор здоровья. Тот (…), кто хочет из приключений сокровеннейшего опыта узнать, каково на душе у завоевателя и первопроходца идеала, а равным образом и у художника, святого, законодателя, мудреца, ученого, благочестивого, предсказателя, пустынножителя старого стиля, тот прежде всего нуждается для этого в великом здоровье… Перед нами носится другой идеал, причудливый, соблазнительный, рискованный идеал… идеал духа, который наивно, стало быть, сам того не желая и из бьющего через край избытка полноты и мощи, играет со всем, что до сих пор называлось священным, добрым, неприкосновенным, божественным…» ⁴³³

Заратустра Ницше есть, в первую очередь, Дитя, зачарованное (как и Гёте) «игрой жизни», и только вовторых— разрушитель и отпетый эгоист, как он был воспринят и впитан образованной толпой. Но даже идеи, понятые превратно, всегда воплощаются во что-то конкретное…

Своеобразие Ницше— в полном отсутствии у него чувствования надмирной сферы. По собственному признанию, атеизм подразумевается всем его существом инстинктивно. Он видит только внешнюю сторону религии, историческую церковь, никогда не проникая в суть религиозного переживания или мистического опыта. Именно поэтому Заратустра должен возвестить о смерти старого Бога и вместо него поставить самого себя— новорожденного, смелого, сильного, доброго, чистого, «алмазного», играющего в жизнь с «веселой злостью»… Только самому себе Ницше дозволяет неистовство в отрицании, скажем, христианства (он бережет Заратустру от бурного проявления негативных эмоций любого рода):

«Что хорошо?— Все, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к власти, могущество.

Что дурно?— Все, что идет от слабости.

Что счастье?— Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что преодолено новое препятствие.

Не удовлетворяться, нет, — больше силы, больше власти! Не мир— война; не добродетель, а доблесть (добродетель в стиле Ренессанса, virtu, — без примеси моралина).

Пусть гибнут слабые и уродливые— первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им погибнуть.

Что вреднее любого порока?— Сострадать слабым и калекам— христианство…» ⁴³⁴

Сила, «воля к власти», война, «подтолкни слабого»— вот что было воспринято и пришлось по вкусу сверхчеловекам всех мастей, когда они, закатав рукава, взялись за переустройство мира. То, что сам Ницше кроток, что кроток его Заратустра— проще, удобнее и целесообразнее было не замечать ⁴³⁵.

От философа не ускользнуло грозное пробуждение черни, то, что потом Хосе Ортега-и-Гассет назвал «восстанием масс». Заратустра Ницше с трудом, против своей воли, говорит с безымянными людьми толпы, которых он не знает и не понимает. Он хорохорится перед ними, как петух, но тупая толпа так и не может разглядеть в нем Сверхчеловека. По-хорошему Сверхчеловеку для разговора нужен еще один Сверхчеловек. Но, увы, великих нет. Заратустра Ницше во многом повторяет злоключения своего творца: ему не к кому обратиться… Ницше описывает автобиографическую ситуацию: да, он чувствует себя закаленным в боях с гидрой «образованной толпы» и хлещет ее самолюбие без пощады. Но что толку? Толпе он безразличен.

Вадим Бакусев— один из тех историков философии, кто стремится дать сочинениям Ницше верное истолкование, — написал интересную книгу ⁴³⁶, в которой утверждает, что все творчество Ницше— от первых, «бессознательных» еще работ, до последних, написанных вполне сознательно, — было не чем иным, как борьбой с европейской психологической матрицей ⁴³⁷, уже в Античности определившей хищнический характер европейской цивилизации, а в наши дни приобретающей все более зловещий облик «царства одержимости». Я не согласен с автором именно потому, что работа Ницше— терминатора, приканчивающего остатки христианских ценностей, не только не была сражением с Матрицей, но и приблизила, насколько это только возможно, ее торжество.

Впрочем, я, может быть, несправедлив к автору? «Ницше contra matricem…» Бакусев так разъясняет смысл используемого им термина: «…Суть европейской психической матрицы состоит в дисбалансе психики как системы, как целого: то, что должно быть на периферии, а именно комплекс разум— сознательное «Я», заняло в психике центральное место…» Чаша ratio перевесила другой важнейший элемент психики— чашу бессознательного, живые, импульсивные чувства, созерцательность, радость жизни, ту радость, о которой говорил Ницше применительно к своему Заратустре. Ну а если, — продолжает В.Бакусев, — одна из этих «чаш» пытается занять место оси, на которой вращаются или стоят «чаши», чтобы заставить целое вращаться вокруг себя, то система, как совсем уж легко понять, будет фатально повреждена ⁴³⁸.

Автор оговаривается, что сегодня все психические и культурные модели подмяты под себя доминирующим выродком— головастым и жадным европеоидом, — по-видимому, сознательно игнорируя опыт мистических традиций христианства, ислама и буддизма, которые первым шагом на Пути истины считают именно отречение от «Я» и от самовлюбленного умствования:

Суфизм— это отказ от нарочитости. А из нарочитостей

наиболее тяжкая— это твое «ячество» ⁴³⁹.

Примеры высказываний такого рода можно было бы умножать до бесконечности— это общее место. То, что сегодня так возрос интерес к духовным традициям Востока и Запада, несомненно указывает на то, что в современном мире существует противоток идей, связанный с пониманием природы человека и, следовательно, будущего человечества.

В этом смысле знаменательно развитие концепции сверхчеловека в работах Шри Ауробиндо. Как и для Ницше, для индийского философа— йогина сверхчеловек есть практическая задача дальнейшей сознательной эволюции вида Homo sapiens. Для Шри Ауробиндо сверхчеловек— не поэтическая метафора, а революционное изменение человеческой природы, которое достигается (как и у всех мистиков)— «подключением» к сверхразуму Вселенной через целенаправленную духовную практику. По счастью, на Востоке логическому интеллекту в познании истины было отведено почетное, но второстепенное место. Первенство всегда принадлежало не разуму, а интуиции, озарению и тысячелетней традиции духовного опыта (каковой является, в частности, йога). В практике йоги человек открывается Свету, «бесконечно превосходящему то слабое свечение, которое он может осознать на собственном уровне», — пишет Шри Ауробиндо в «Письмах о йоге» ⁴⁴⁰. Таким образом сверхчеловек возникает в результате приобщения йогина к высшим энергиям, для обычного рационализирующего человека, как правило, остающимся за стеной недоверия, которой человеческое сознание обносит все, логически невыводимое из физической «реальности».

Возможно, именно сейчас сознание человека переживает подготовку к великой трансформации, столкнувшись с вырождением гуманистических ценностей, всемирным политическим цинизмом и тупиком в экономике олигархий. Всему этому можно противопоставить только новое видение мира как единой одухотворенной сущности, охватывающей и космос, и Землю, и человека. Впрочем, Бакусев, кажется, не склонен оставлять человеку ни малейшей надежды: «Тот факт, что тип торгаша стал типом, определяющим свойства человеческого вида (неевропейское человечество все сильнее ассимилируется европейской матрицей), а собственно люди вымирают, неопровержимо доказывает: на этом этапе своей эволюции человечество не выдержало испытания европейской матрицей, поскольку ее сущность… в роковом патологическом нарушении психологической целостности как баланса, в редукции психической мотивации к двум-трем первобытным стимулам (захват, удержание и безопасное потребление захваченного) и одному «современному»— выгоде любой ценой (в этот мотив, в эту неаппетитную субстанцию выкипел со временем и весь познавательный напор европейцев)» ⁴⁴¹.

Но каким же образом «Заратустра» Ницше мог подорвать корни ненавистной Бакусеву психической модели? Позиция «по ту сторону добра и зла», оказавшись не в руках аристократов духа, а в руках «матричного» человека прошлого века, стала весьма удобной для оправдания как обычного морального нигилизма, так и чудовищных «системных» преступлений большевизма и фашизма. Проклятие христианству обернулось полной пустошью, в которой очутился дух человека XX века, ну, а «Сверхчеловек» стал знаменем «новой аристократии», вылупившейся из наживы любой ценой, так что теперь мы имеем беспредельное самомнение «золотого класса» олигархов, действительно полагающего себя настолько выше и лучше обычного человека, что по отношению к последнему не грех использовать все средства подчинения: перепрограммирование «человека разумного» в «человека потребляющего», манипулирование сознанием через СМИ, тотальный контроль, а в крайнем случае и создание «ужасных сторон жизни» (революций, кризисов и войн) в своих целях: если человечество поубавится на несколько миллионов, «сверхчеловеки» только посмеются от радости. Дух солидарности, который есть основа любого здорового сообщества, им совершенно чужд. Воспаленное «Я», занимающее всю сердцевину психики, как было там, так и осталось, и Ницше только помог вколотить его туда по самую шляпку.

Если бы Ницше, наткнувшись в книге Эмерсона на имя Заратустры, последовал за тем в глубь пространств и времен, то он сумел бы, вслед за Заратустрой, изречь несколько слов, безусловно чуждых «европейской психической матрице», и, как ни странно, это были бы слова не о гибели богов, не о морали «по ту сторону добра и зла» и не о Сверхчеловеке. Это были бы слова о человеческом долге— как та единственная строка, которая была выделена Гёте курсивом в его «Западно-восточном диване»:

III

Имя Заратустры, или, как называли его, Зороастра, было известно в Греции Платону и его ученикам. Один из них, Евдокс Книдский, даже сравнивает своего учителя с Зороастром, хотя очевидно, что речь идет о символической фигуре речи, обозначающей высокую мудрость, а не о сходстве взглядов или, темболее, биографий. Реальный Заратустра, по традиционной хронологии огнепоклонников, жил «за 258 лет до Искандера» ⁴⁴³, но ученые отодвигают время жизни пророка до X и даже XII веков до нашей эры, так что реальный Заратустра в гораздо большей степени принадлежит мифологии, нежели истории.

Мифологическая ветвь его родословной называет его отцом Пуршаспу, четвертого человека, выжавшего священный сок хаомы. Но, если хоть на шаг отступить от мифа, мы вступаем в страну пустот и туманностей. Неясно даже, где и когда родился Заратустра. Некоторые убежденно называют Заратустру потомком знатного и богатого мидийского рода, владевшего поместьями в индийской провинции Рагиана. После завоевания Мидии великим Киром мать Заратустры вышла за него замуж. Их дочь Атосса была, якобы, сестрой Заратустры по матери ⁴⁴⁴.

Другая большая группа ученых считает, что Заратустра родился в Средней Азии. При этом логично указывается, что греки узнали персов и их религию задолго до Платона (428–347 годы до н. э.), но о Заратустре они ничего не слышали. Если Заратустра родился в Средней Азии, то для того, чтобы его имя и смысл его пророчеств достигли западных окраин империи, должно было пройти время. Заратустра реформировал старую персидскую веру, вступив в конфликт с «магами» и членами воинских мужских союзов, обладавшими большим авторитетом у ариев ⁴⁴⁵. Поэтому он вынужден был бежать в Бактру, чтобы там найти прибежище у царя Виштаспа, откуда слава о нем постепенно распространилась до западных границ персидской державы, где ее и подхватили греки, ставшие именовать реформатора староперсидской веры Зороастром спустя несколько веков после его смерти.

Что означает имя Заратустра (Зардушт), тоже до сих пор неясно. Первый переводчик «Авесты» Анкетиль Дюперрон полагал, что имя Заратустра означает «Золотой тиштр» (Сириус). Однако, выдающийся русский и советский филолог и востоковед М.Стеблин-Каменский утверждал, что «Заратустра»— это ничем не примечательное в Средней Азии имя, последняя часть которого— «уштр»— означает «верблюд», а первая с равным успехом может значить и «желтый», и «тощий», и «старый». «Это, на первый взгляд немного странное, значение приобретает особый смысл, если вспомнить еще несколько древнеиранских имен, имеющих явно уничижительный оттенок: «Не-быстро-верблюдый», «Тоще-лошадный», «Тоще-быкий»… Подобные имена относятся к так называемым именам-оберегам, непривлекательность которых рассчитана на то, чтобы отвлечь от ребенка враждебные силы. Такие имена до сих пор встречаются у иранских и других народов Средней Азии» ⁴⁴⁶. Больше ничего достоверного о жизни Заратустры мы не знаем. Позднейшая традиция украсила биографию Заратуштры чудесами, но основные моменты жизни Заратуштры представляются следующим образом: «…Заратуштра, небогатый и невлиятельный человек, проповедовал свои идеи сначала безуспешно, затем приобрел немногочисленных последователей, и, наконец, ему удалось получить покровительство царя Виштаспы, принявшего его учение и способствовавшего его распространению. Погиб Заратуштра в почтенном возрасте во время войны с турами, то есть с саками» ⁴⁴⁷. Есть и другая версия: Заратустра был убит сторонниками тайных воинских мужских союзов, которые с их aesma— «яростью»— и культом наркотического напитка— хаомы, конечно, противились социальным и моральным предписаниям пророка.

Столь же таинственна история «Авесты», священного писания огнепоклонников. По преданию, текст книги был основан на священном откровении, которое Заратустра получил непосредственно от верховного божества— Мазды— и передал своим ученикам. Но в действительности «Авеста» включает в себя несколько пластов текстов, отделенных друг от друга тысячелетиями.

Самое древнее в «Авесте» то, что является содержанием яштов. Яшты— безымянная народная эпическая поэзия, излагающая первобытные мифы о богах. Яшты восходят к глубокой древности и на целое тысячелетие старше остальной «Авесты». Содержание яштов— многобожие, обожествление сил природы…

Непосредственно Заратустре в «Авесте» приписываются гаты (стихотворные молитвы), содержащие откровение о едином верховном боге Ахура Мазде и моральный кодекс древней иранской религии, который в неизменном виде сохраняется огнепоклонниками наших дней.

Наконец, третий пласт текстов («Маздаясна») создавался несколько веков по смерти Заратустры и отражает постепенное возвращение в маздаистский пантеон добрых и злых божеств (наибольшую известность приобрел в Античности Митра— древнеиранский бог Солнца), что в результате превратило маздаизм в синкретическую религию, в которой Ахура Мазда продолжал занимать верховное место, но древние боги (язаты) тоже были возвращены.

По приказу царя Виштаспы содержание «Авесты» после реформ Заратустры было записано на 12 000 досок золотом, а затем в разных местах Персии было изготовлено несколько списков священной книги на пергаментах из бычьих кож. Во время нашествия Александра один из таких списков был обнаружен и сожжен, а другой отправлен в Грецию, где были сделаны переводы научного, медицинского и астрологического разделов книги. При персидских царях домусульманской эры (последний раз— при Хосрове) были предприняты попытки собрать воедино все сохранившиеся тексты «Авесты» и объединить их. Так была создана новая редакция книги. Во время мусульманской экспансии VII–IX веков арабы в Иране и в Средней Азии беспощадно жгли тексты священной книги зороастризма. В результате от «Авесты» сохранилось не более ее объема, да и в том, что сохранилось, почти половина приходится на повторы. Наиболее древняя рукопись «Авесты», дошедшая до нас, датирована 1278 годом и, следовательно, создана она на тысячи лет позже записи текстов на пергаментах. «Естественно, — пишет Брагинский, — что нет буквально ни одного вопроса, касающегося «Авесты» и понимания «темных мест» ее текста, который не был бы предметом самых горячих филологических споров» ⁴⁴⁸. Современному читателю может быть непонятна накаленность научных дискуссий: стоит ли эта древняя мудрость того, чтобы ломать из-за нее копья?

И действительно: стоит ли? Мирча Элиаде замечает по этому поводу: «Изучение иранской религии преподносит немало сюрпризов, причем подчас таких, что могут разочаровать исследователя. Мы приступаем к штудированию предмета с живейшим интересом, подготовленные нашим знанием о роли Ирана в религиозном развитии Запада. Если идея линейного времени, заменившая собой понятие времени циклического, уже была известна древним евреям, то иранцы открыли… целый ряд других религиозных концепций. Упомянем лишь самое важное: разработку нескольких дуалистичесих систем (космологический, этический, религиозный дуализм); миф о спасителе; оптимистическую эсхатологию, провозглашающую конечную победу Добра и всеобщее спасение; …некоторые гоностические мифы; наконец, мифологию магов, которую в эпоху Возрождения развивали как итальянские неоплатоники, так и Парацельс и Джон Ди.

Однако едва лишь читатель, не являющийся знатоком в данной области, прикасается к источникам, как испытывает разочарование и досаду. Три четверти древней «Авесты» утеряно. Из всего, что сохранилось, лишь гаты… сочиненные предположительно самим Заратустрой, способны увлечь читателя-неспециалиста…» ⁴⁴⁹ В случае маздаизма всякий смысл, любое речение приходится достраивать; в бесчисленных клочочках записанного нам не считать готовой мудрости. Но обретенные смыслы все-таки оказываются достойными того, чтобы потратить время на их реконструкцию.

IV

Первое, что характеризует маздаизм, это принципиально отличное от всех «мировых» религий отношение к проблеме зла: еще при творении мира Ахура (бог) Мазда породил двух близнецов. Духа-Благодетеля— Спента-Майнью, и Духа-Разрушителя— Ангро-Майнью. Таким образом и Добро, и Зло являются порождениями верховного божества.

«…Так как Ангро-Майнью по собственной воле избрал свое злодейское призвание, то Премудрого Господа нельзя считать ответственным за появление зла, — пишет Мирча Элиаде. — С другой стороны, какой выбор сделает Дух Разрушения, всеведущий Ахура-Мазда знал с самого начала, но не препятствовал ему; это может означать, что либо Бог превыше всех противоположностей, либо что существование зла составляет предварительное условие существования человеческой свободы…» ⁴⁵⁰

Интересно заметить, что Заратустра считал, что все люди правильной веры естественным образом войдут в воинство Ахура Мазды и будут защищать принцип добра. Никаких сомнений в предназначении человека у него не было. Он счастливчик! Он наивен, как Христос, завещая людям лишь три принципа, которых следует держаться: добрую мысль, доброе слово и доброе дело. Добрая мысль— Воху-Мана— это мысль согласно божественному закону (Аши), открытому Заратустре Ахура Маздой. Исповедуя «доброе слово», человек брал на себя обязательство не нарушать данного слова, соблюдать договоры, отдавать долги, не оскорблять никого, не злословить, не клеветать. «Добрыми» считались дела, сопутствующие труду земледельца: возделывая землю, орошая и удобряя ее, разводя скот, содержа его в холе и чистоте, создавая сады и засевая поля культурными растениями, человек вершит свое главное доброе дело сообразно правильному порядку Аши. Знание целебных трав, сохранение в чистоте вод и земли, здоровье, сила, зачатие новой жизни— тоже считались атрибутами Добра.

Будучи в Иране и наблюдая, как тщательно и любовно люди возделывают землю, с какой заботой готовят подстилку для скота, я невольно вспоминал «Плач души коров»— одну из гат, приписываемых Заратустре. Казалось очевидным, что в подоплеке той спокойной старательности, с которой люди трудятся на земле, в глубине одухотворенного отношения людей к природе, к воде, вообще, к красоте данной человеку Земли, лежит гораздо более древняя, чем ислам, религиозная традиция. Которая не может не сказываться и на характере самого ислама, исповедуемого в Иране. Стоит вспомнить «философию дела», на которой покоится иранский шиизм, и «доброе дело» «Авесты». Интересно, что маздаистскому воплощению зла— Друдж— прежде всего приписываются эпитеты «ленивой» и «внушающей лень».

Сегодня по истории маздаизма, «Авесты» и биографии Заратустры накоплен материал столь огромный и столь противоречивый, что нам нет смысла углубляться в него: любителям интеллектуальных загадок лучше сделать это самостоятельно, тем более что история этой религии так давно погружена в гущу ученых споров и комментариев к ним, что сами эти споры и комментарии давно уже интереснее немногочисленных письменных фрагментов, оставшихся от традиции. Это интеллектуальное путешествие через противоборство вечных сотрудников— Добра и Зла— позволит каждому в полной мере оценить и «Заратустру» Ницше, и почти позабытый «Западно-восточный диван» Гёте.

Маздаизм неизмеримо старше современных мировых религий, но он проложил им дорогу, подготовив материал к их будущей внутренней драматургии: идею единого бога, идею о «конце времени» (конце света), идею воздаяния, идею внутренней чистоты (святости) как единственной возможности действительно приблизиться к божеству…

В общем, внутри этой темы есть, чем увлечься и где заблудиться.

Когда эпоха исламского завоевания миновала и мусульмане приступили к изучению наследия покоренных народов, отношение к древним текстам изменилось. Рудаки ⁴⁵¹ писал о Заратустре:

Мы приближамся к финалу, как бы много поэзии ни заключала в себе эта тема. Так о чем говорил Заратустра? Какой смысл он раскрыл? Читая переводы «Авесты», понимаешь, что мораль Заратустры— это кодекс поведения людей очень древних: и люди древние, и кодекс древний. Они, люди, только-только еще начали ощущать себя людьми, а особо выдающиеся (Заратустра) уже разговаривали с богами. И мир их, мир— в первом становлении— устроен очень просто и очень конкретно. Все, что полезно человеку и его главному богатству— животным и посевам, — то хорошо. Все, что вредоносно для них или болезнетворно, — то зло. Это не современное изощренное зло, которое может свое зловоние полностью скрыть запахом нежнейших духов, так что в свите ангелов его невозможно будет отличить от светлого воинства Спента-Майнью.

Заратустра Ницше более всего отличается от Заратустры реального тем, что он не простодушен. Он не помолится духу металла и духу огня, не замолвит слово о «душе коров». Он не попросит помощи у Порядка и Справедливости. Ницше хочет Сверхчеловека: обычные люди, тем более, люди труда, какие-нибудь крестьяне, которые поставляли к столу философа свежий сыр и вино, скучны ему. Он— из другого времени. Он один. А люди «Авесты»— еще неотделимы один от другого, они неотделимы от своей веры в то, что правильная, верно понятая жизнь— трудовая и терпеливая— позволит им жить и умереть настоящими людьми.

Интресно и вот что: ницшеанского Сверхчеловека западная «матрица» адаптировала, прняла в себя: «Прирожденные убийцы»— культовый фильм о Сверхчеловеке 90х годов XX века— сплошь пронизан аллюзиями на Ницше. А вот чистое простодушие настоящего Заратустры— оно никак не вписалась бы в европейскую психологическую «матрицу». Как не вписываются в эту матрицу современные парсы с их моральным предписанием чистоты: человека, Земли, огня. Ницше не нужно было ниспровергать все, что можно ниспровергнуть, чтобы создать альтернативу матрице. Все, что для этого нужно, и так дано в зороастрийском исповедании веры…

Так говорил Заратустра.