IV

В таком примерно состоянии и были дела на границе с киргиз-кайсацкой ордою во время вступления Екатерины II на царство. Как же мог Державин написать, что императрица российская есть также и «богподобная царевна киргиз-кайсацкия орды»?! Мы, конечно, привыкли к поэтическим преувеличениям, но ведь это уже не преувеличение, а сущая неправда! Почему же Державин допускает эту неправду и, более того, из этой неправды создает эффектный образ наследницы Востока? Может быть, он принял всерьез те несколько попыток киргиз-кайсацких старшин присягнуть России, которые были предприняты исключительно из корыстных побуждений и закончились для России только позором? Навряд ли. Все-таки Державин был офицер, три года прослужил в Следственной комиссии по делам пугачевщины и, конечно, прекрасно знал, что такое коварство бунтовщиков и словеса и клятвы степняков.

Первым в подданство России в самом начале царствования Анны Иоанновны (1730–1740) попросился выдающийся степной авантюрист Абул-Хаир. Считая себя, как, впрочем, и все самозваные ханы, потомком Чингиз-хана, Абул-Хаир мечтал получить власть над Малой ордой; в свое время ему удалось собрать немало воинов для чудовищного набега на Россию— достаточно сказать, что ведомая им орда дохлестнула почти до Казани; однако по возвращении он ханского признания от киргиз-кайсаков не снискал и решил добиваться его посредством покровительства России. Он явился в Уфу, к воеводе Бутурлину, который, несомненно, был обрадован, что такой опасный головорез ищет теперь российского благоволения, и отправил его «посольство» в Петербург, думая порадовать правительство. Правительство пришло в восторг, поверив, что покровительства России ищут те самые киргизы, против которых столько лет посылались войска на вечно кровоточащую границу! Абул-Хаир и прочие послы получили богатые подарки и отправились обратно в степь. Вместе с ними из Петербурга поехал и весьма искушенный в восточных делах полковник Мурза Тевкелев: здесь он скоро убедился, что Абул-Хаира в степи никто ни в грош не ставит, ханства за ним не признает (у киргиз-кайсаков к тому времени уже не существовало титула «хана», который Абул-Хаир первым делом выторговал для себя в России) и все поголовно считают российского верноподданного самозванцем. «Он один присягал— он пусть и подчиняется русским», — говорили все как один. Тевкелев понял, что дело плохо, и употребил все свое дипломатическое искусство, чтобы привести к присяге Малую орду. Он убедил в полезности такого шага нескольких влиятельных старшин, но самое главное— батыра (богатыря) Таймаса. Сначала собрание и слышать не хотело ни о каком подданстве, тем более христианскому государству, но красноречие Мурзы Тевкелева было столь убедительно, что старшины наиболее влиятельных родов Малой орды присягнули-таки России! Казалось бы, открылся путь для того, чтобы установить с кочевниками крепкий мир. Не тут-то было! Самозванец Абул-Хаир после собрания и впрямь, кажется, поверил в свое «ханство» и начал вытворять неизвестно что: вопервых, он требовал подчинения себе старшин всех кайсацких родов, которые, приложив свои тамги на верность России, вовсе не присягали презренному Абул-Хаиру. Вовторых, «верноподданные» киргиз-кайсаки Абул-Хаира вновь по привычке совершили набег на российскую территорию. Произошли недоразумения. Мирза Тевкелев опять спас Абул-Хаира, надеясь все-таки через него замирить Россию со Степью, целый год он кочевал с ним где-то близ Сыр-Дарьи, после чего составилось новое посольство, куда вошел и сын Абул-Хаира Ирали. В 1734 году посольство прибыло в Петербург, в очередной раз Абул-Хаир получил богатые подарки и подтверждение своего ханского титула. Он попросил, в обмен на некоторые услуги, выстроить для него город при впадении реки Ори в Урал, «куда бы он мог укрыться в случае опасности». Действительно, именно на этом месте в 1735 году был первоначально заложен город Оренбург, как одна из главных крепостей Уральской линии. Женившись на башкирке, Абул-Хаир захватил Оренбург и стал чинить здесь суд и расправу. Напрасно комендант города говорил ему, что этого делать нельзя. Тот отвечал просто: «город мой, для меня выстроен, а кто не послушает, тому голову срублю». В 1737 году губернатор ОренбургаВ. Н.Татищев приступил к городу с войсками. Абул-Хаир испугался, но напрасно. Войска нужны были Татищеву лишь для церемонии торжественной присяги киргиз-кайсацкого хана. Пройдя сквозь батальонные каре, Абул-Хаир был введен в огромный шатер, где уже ждали его Татищев со свитою и русский полковник. Преклонив колена, он принял царский подарок: прекрасную, богато украшенную золотом саблю. Торжественная присяга была ознаменована орудийным салютом.

Впечатление, которое рассчитывал Татищев произвести на степняков сим торжественным действом, оказалось прямо противоположным. После этого киргиз-кайсакам уже нельзя было сомневаться в немощи и ничтожестве русской власти. Вместо выговора за бесчинства Абул-Хаир был удостоен торжественного приема у губернатора, ему, вору и разбойнику, вручены были царские подарки, детей своих он выгодно пристроил аманатами (почетными заложниками) при дворе, присягал сидя (а наши-то радовались, что «преклонив колена»!), в честь самозванца был дан орудийный салют… Ну какие еще доказательства ничтожного заискивания русских можно было вообразить? Решительно никаких! Вот если бы Абул-Хаира схватили, надели на него колодки да вырвали ноздри за захват Оренбурга, в Степи согласились бы, что русские поступили справедливо. Тогда, быть может, на границе и воцарился бы мир. В противном же случае… Нет, разумеется, набеги киргиз-кайсаков не прекратились. Абул-Хаир присягал еще один раз (всего трижды: в 1732м, в 1738м и в 1748м), что не помешало ему вновь и вновь переходить для грабежа линию. Он рассорился с Татищевым из-за того, что тот отказался принять в аманаты его побочного сына, после чего в 1744 и 1746 годах киргиз-кайсаки совершили два набега на Волгу, убив и забрав в полон больше 700 русских и калмыков. За годы своей буйной жизни Абул-Хаир успел побывать хивинским ханом и пропихнуть аманатом в Петербург своего очередного сына Айчувака. Он обещал отпустить на родину русских пленных, чего не сделал и сделать не мог, ибо они были проданы в Хиву, клялся, что никогда более не преступит линии, возьмет под охрану русские купеческие караваны и в случае нужды для России выставит в ее распоряжение войско из своих ордынцев: никогда ни одна из этих клятв не была исполнена! Неизвестно, как сложилась бы участь Абул-Хаира в качестве российского подданного, но в 1749 году он был, наконец, убит во время грабительского набега на каракалпаков.

Пример Абул-Хаира вдохновил многих кайсацких старшин искать подданства у России и превратился в вид дипломатического промысла: получив причитающиеся послам дары и пристроив детей в аманаты, степняки возвращались в свои степи и, удовлетворенные, больше никогда не думали о взятых на себя обязательствах. Россия, вероятно, была не рада такому развитию событий, но утешала себя тем, что таким образом «покупает» мир, постепенно приучая киргиз-кайсаков к мысли о подданстве. На самом деле это были мечты, весьма далекие от реальности. Слабость России Степь использовала дерзко и цинично. В этом смсле беспримерен случай с «ханом» Аблаем из Средней орды: в 1762 году он присягнул Екатерине II и в том же году отправил посольство в Китай. У богдыхана он был обласкан так же, как и при российском дворе, и так же, присягнув на верность, получил подарки. Пример Аблая соблазнил нескольких князьков Средней орды, в расчете на подарки просить у начальника сибирской линии подданства России, а сыновей Аблая— хлопотать о назначении им жалования так же, как и отцу. Екатерина, которая постепенно входила в тонкости российских дел не только на Западе, но и на Востоке, особым рескриптом 1775 года отказала всем этим просителям. Князькам было отвечено, что вся орда принята в подданство России еще при императрице Анне, а сыновьям Аблая— что назначение жалованья «приучает киргизов считать снисхождение необходимостью». Тем не менее она хотела получить от Аблая письменное прошение об утверждении его в ханском достоинстве: это подтвердило бы, что хан признает хотя бы номинальную зависимость свою от России. Очевидно, Аблай обдумывал это предложение, но грамоты писать не стал и в Петербург не поехал, послав вместо себя своего сына, который был принят очень ласково и, конечно же, осыпан милостями. Что до принесения присяги, то Аблай не согласился ехать ни в Оренбург, ни в Троицк, ни на сибирскую линию, опасаясь, возможно, потерять доверие китайцев, а может быть, не желая разделить участь Абул-Хаира, которого ненавидела и считала самозванцем вся Степь. Во всяком случае, он отказался встретить русских послов для принятия присяги в своих кочевьях и вскоре вслед за тем ушел в дальний поход и удалился от границы…

В царствование Екатерины стало очевидно, что вся российская политика на Востоке есть сплошной самообман, что вся линия поведения с кочевниками неверна, если за полвека обласкиваний и прикармливания родовой знати Россия так и не обрела себе союзников по ту сторону границы. Явилась другая утопия: пробить в глубь азиатских степей дорогу прогрессу и цивилизации, окультурить кочевников, переведя их на оседлый уклад жизни. Были отпущены деньги на строительство караван-сараев, школ и мечетей, но от этого кочевники не перестали, разумеется, кочевать и совершать свои набеги. Развалины строений, воздвигнутых во времена Екатерины, некоторое время пустыми декорациями стояли еще в дикой степи, продуваемые жгучими летними суховеями и зимними буранами, но скоро от них ничего не осталось. Гораздо более плодотворной оказалась идея правившего при Екатерине оренбургского губернатора, генерала фон Игельстрема: он посчитал, что России бессмысленно искать среди киргиз-кайсаков хана, который мог бы связать их воедино, потому что при родовом строе ни один глава рода не согласится с тем, что он хуже или ниже по происхождению, нежели тот, кого Россия предлагает ему в начальники. Поэтому всю затею с ханами надо бросить, пока они не переведутся сами собой, а кайсакам дать самоуправление, при котором все вопросы в Степи решались бы советом родовой знати. Это очень воодушевило степняков в пользу России, и на первом же форуме Малой орды они избрали главным над собою известного разбойника Сарыма. Пожалуй, для России Сарым был ничем не опаснее Абул-Хаира, и в таком повороте событий ничего не было бы страшного, если бы… Если бы губернатор оренбургский фон Игельстрем не был самым отчаянным бабником. Внучка ненавистного кайсакам Абул-Хаира, дочь его сына, самозванца Нурали, немало постаралась, чтобы влюбить в себя старого повесу-губернатора, а уж затем вместе с ним развернуть все дела в Степи в пользу своей фамилии… Несчастный губернатор в прямом смысле слова пошел на государственную измену, волочась за женским подолом! Самоуправлению в Степи пришел конец, Степь взвыла от негодования, Сарым же бежал в Бухару и оттуда стал бунтовать народ против Оренбурга…

При таком несчастном положении вещей— возвращаясь к тому, с чего мы начали— никакое поэтическое преувеличение Державина не оправдывало титула Екатерины II как «богоподобной царевны киргиз-кайсацкия орды».

Степь не только не принадлежала, но и не подчинялась и сопротивлялась ей.

Однако же Державин собственной рукой написал эти две памятные с детства строки.

В чем тут дело?

V

Вероятно, в том, что мы читали так, как нас учили: быстро, бездумно. А всякий поэтический текст, тем более отдаленный временем от современности, есть загадка, которую надлежит разгадывать по ходу чтения. Если бы в свое время нас учили нормально, а не как недоумков приближающегося коммунизма, все быстро разъяснилось бы. Первым делом в школе следовало бы нам сказать, что Екатерина II в 1782 году была уже бабушкой и сочиняла сказки, которые читала вечерами внуку, будущему императору Александру I.Одна из сказок называлась «Сказка о царевиче Хлоре». В ней рассказывалось, как в стародавние времена, еще до основания Киева, поехали русский Царь с Царицею и дитятей на дальнюю границу своих владений, выяснить, откуда в царстве беспорядки. Покуда Царь с Царицею занимались делами, царевич Хлор, смышленый не по годам, был хитростью увезен в степь ханом диких киргиз-кайсаков. Желая испытать прославленную смышленость мальчика, бусурманский хан задал ему загадку: в три дня отыскать в его владениях редкостное чудо— розу без шипов (аллегория добродетели). Красавица-дочь хана по имени Фелица (а вот вам и царевна!) решила помочь царскому сыну, но хан воспретил ей следовать за ним. Тогда втайне от отца Фелица послала в помощь царевичу своего сына, которого звали Рассудок. Тот быстро рассудил, какой дорогой им надо следовать и каких опасностей избегать: встречались им на пути и приветливые на вид льстецы, которые совлекали путника с прямой дороги и все дальше уводили в свои лести. «Лентяг-Мурза» первым делом предложил мальчуганам курительные трубки и кофе, а узнав, что они не курят и кофе не пьют, тут же взбил пуховые перины, принес столик с фруктами, достал карты, кости и прочий инструментарий для праздного и бесполезного времяпровождения. Были, наконец, и пьяницы— приятный на вид, развеселый народ, ладно поющий песни под волынку: к этим потянуло простодушного царевича, как часто тянет благовоспитанных мальчиков из хороших семей и гвардейских офицеров, но Рассудок настоял на своем и вывел его на прямую дорогу, что вскоре уже привела их к горе, на вершине которой и росла роза без шипов. Хан подивился, что в таких младых летах царевич отыскал чудесный цветок (добродетель), и отпустил его домой к Царю и Царице. Тут, как говорится, и сказке конец.

Сказки бабушки Екатерины вообще были не лишены увлекательности. Но то, что в одной из них возникает восточный мотив, не означает, как подумал бы наш современник, исторической или мифологической заинтересованности Востоком. Скорее, промелькнувшая в сказке восточная тема свидетельствует о знакомстве автора с произведениями некоторых французских писателей, которые давно использовали арабески для погружения персонажей своих аллегорий в приятно удивляющий воображение читателя экзотический контекст. При таком подходе какого бы то ни было правдоподобия в изображении Востока не требоалось: двух-трех тюркских или арабских слов (хан, султан, мурза) было вполне достаточно для создания восточного «колорита»; а то, что персонажи подобных аллегорий и говорят, и мыслят совершенно по-европейски, едва прикрыв свою европейскость бухарским халатом, чалмой или странным именем, никого не смущало. Понадобился гений Гёте, чтобы всерьез повернуться к восточной поэтической традиции и, не довольствуясь более подвесками-арабесками, проникнуть в образную систему и самый ход мысли восточной поэзии. Правда, «Западно-восточный диван» Гёте, сделавший просто неприличными все литературные поделки «под Восток», появился только в 1819 году, через двадцать три года после смерти Екатерины II.Причем это были такие двадцать лет, которые в одночасье преобразили весь облик Европы и начисто вытряхнули весь XVIII век из мало-мальски мыслящих мозгов: можно подумать, что пушки Наполеона и Александра I, захлебываясь картечью, выполнили и какую-то фундаментальную умственную работу. Во всяком случае, после того, как отревели Бородино, Лейпциг и Ватерлоо, ни прежняя философия, ни прежняя литература были уже невозможны.

Но я должен извиниться перед читателем за невольное отступление от темы: пред нами все еще 1782 год, XVIII век еще кажется в полной силе, поэтому и не странно, что представленные нам киргиз-кайсаки с чудными именами курят трубки, пьют кофе, играют на волынке, поливают из лейки огурцы и капусту, а русскому царевичу дают задание отыскать цветок, о котором сами они (если уж пытаться придерживаться реальности) не имеют ни малейшего понятия. Но что за беда, если речь идет об аллегории, а аллегорию написала императрица? Поэтому Державин немедленно откликается на посыл Екатерины и на сказку ответствует одой, продолжая начатую литературную игру. Он тоже пишет пьесу в восточном ключе: «Ода к премудрой киргиз-кайсацкой царевне Фелице, писанная татарским мурзою, издавна поселившимся в Москве, а живущим по делам своим в Петербурге. Переведена с арабского в 1782 году». Не беда, что «вдохновения Востоком» хватает у Державина только на предлинное это название. Он и не пытается водить читателя за нос, сознаваясь в своих досугах и очень прозрачно описывая всем известные при дворе достоинства своей «богоподобной царевны». Державин родился в каком-то захолустном местечке близ Казани, и происхождение его от мурзы Багрима, всегда бывшее его излюбленной поэтической легендой, на этот раз пришлось как нельзя кстати. Все правила были соблюдены. Итак, он— мурза, Екатерина— Фелица, царевна, дочь киргиз-кайсацкого хана. Почему он выбирает ханскую дочь, а не жену, царевну, а не царицу? Да просто потому, что о ханше в сказке ничего не говорится. Фелица— кроме пары безымянных простолюдинок— единственный женский персонаж в сочинении Екатерины. Обращаясь к императрице как к царевне (и, значит, будущей властительнице земель, которые ей пока еще не принадлежат), Державин ничуть не смущается, ибо знает то, о чем не умеем догадаться мы, люди XX–XXI века. А именно то, что и он, и императрица составляют круг участников некоей почти приватной литературной игры вроде покера, о которой, в соответствии с традицией XVIII столетия, осведомлен лишь очень-очень узкий круг приближенных. Когда же картечь и поколение 1812 года пробивают литературе широкий пролом в общественную жизнь, прежние, приватные и салонные формы литературного бытования постепенно забываются. А когда проходит еще 200 лет и мы, вспомнив о прославленной державинской оде, спускаемся в сумрак руин XVIII века и добираемся, наконец, до библиотеки, то, сами того не желая, оказываемся в поистине дурацком положении: игра, вокруг которой соткалась державинская ода, давно забылась, о сказке про царевича Хлора нам никто никогда не рассказывал… Впрочем, толстый слой пыли на шкафах библиотечной комнаты есть явное свидетельство того, что хранение сие посещается крайне редко. Новые мифы об Эрасте Фандорине и Гарри Поттере занимают, как и положено, место старых… Впрочем, с обстоятельствами вокруг державинской оды мы мало-мальски разобрались…

VI

Не столь, разумеется, легко решался в России вопрос с азийским, не по доброй воле ей доставшимся наследством. Принять его было невыносимо тяжело. Отказаться— оказалось невозможно: Степь сама перла через границу, Степь присягала и отрекалась, врала и грабила, но главное— от нее некуда было деться, Степь всегда была под боком со своим законом и своими «дикими» нравами. Степь нужно было усмирить. В начале 20х годов XIX уже столетия назначенный генерал-губернатором Западной Сибири граф Михаил Сперанский ³⁴⁸ отменил в Степи власть посаженных русскими и всех самозваных «ханов» и ввел самоуправление, которое осуществлялось родовыми старшинами, или «султанами». Степь была разделена на волости и округа сообразно родовому делению. Степь впервые почувствовала над собой умную голову и твердую руку. Действуя в этом направлении, русское правительство очень медленно добилось долгожданного мира со Степью…

В 1914 году знаменитый символист Андрей Белый выпустил роман «Петербург». В центре его— семейство Аблеуховых: всесильный бюрократ, сухой мозговик Аполлон Аполлонович и сын его Николай, ненароком сглотнувший и позитивизм Конта, и эсерство в его крайней эстетствующей и, разумеется, террористической форме, из-за чего едва не сделался Николенька отцеубийцей. Род свой— как сообщает автор— Аблеуховы вели от киргиз-кайсацкого хана Аблая, который, якобы, «в царствование императрицы Анны Иоанновны доблестно поступил на русскую службу», был крещен и при христианском крещении получил имя Андрея и прозвище Ухова. «Для краткости потом был превращен Аб-Лай Ухов в Аблеухова просто».

За три поколения, прожитые родом в столице империи, в Аблеуховых уже трудно было угадать бывших ордынцев. Аполлон Аполлонович в свои 68 лет был тщедушен, очень велик лысеющим черепом и ушаст; «каменные сенаторские глаза, окруженные черно-зеленым провалом, в минуты усталости казались синей и громадней». В образе Аполлона Аполлоновича современники угадывали почти наверняка обер-прокурора Священного Синода Константина Петровича Победоносцева.

Впрочем, все это была выдумка.

Настоящим правнуком Аблая был никакой не Аполлон Аполлонович, а Чокан Валиханов, просвещенный киргиз-кайсак, выпускник кадетского корпуса и знаменитый путешественник, совершивший весьма рискованную поездку под именем купца Алима в Кашгар, тогда недоступный для европейцев. О своем путешествии, столь поразившем географа П. П.Семенова Тянь-Шаньского, Чокан рассказал в статье «О состоянии Алтышара или 6ти восточных городов китайской провинции Нань-Лу в Малой Бухарии в 1858–59», которая в разных видах и переработках была опубликована всеми российскими географическими журналами. В результате Чокан Валиханов попал в Петербург, был принят царем Александром II и министром иностранных дел, великим князем Александром Михайловичем, который обещал ему свое покровительство. Одновременно ученые интересы делают его другом будущего ректора Петербургского университета А. Н.Бекетова, упоминавшегося уже географа П. П.Семенова, столичных литераторов, в числе которых был и Ф. М.Достоевский, который сам считал себя «другом» Валиханова. Другим из того же круга был Г. Н.Потанин, искренно восхищавшийся им: «Если бы у Чокана Валиханова была киргизская читающая публика, может быть, в лице его киргизский народ имел бы писателя на родном языке в духе Лермонтова или Гейне».

Судьба Чокана Валиханова сложилась трагически: в Петербурге уроженец степей в двадцать пять лет заболел чахоткой, ему надо было срочно уезжать. Но его удерживали дела. Он во что бы то ни стало хотел увековечить память о прадеде, Аблай-хане, написав про него статью в энциклопедию. Статья вышла в «Энциклопедическом словаре» 1861 года уже после его смерти, которую двадцатидевятилетний потомок степных князей принял в Куянкузской степи. Что ж, родиться в степи и умереть в степи— о какой еще доле может мечтать человек, считающий себя потомком Чингиз-хана?

«…В предании киргизов Аблай, — пишет о своем прадеде Чокан Валиханов, — носит какой-то политический ореол; век Аблая у них является веком киргизского рыцарства. Его походы, подвиги его богатырей служат сюжетами эпическим рассказам ³⁴⁹. Большая часть музыкальных пьес, играемых на дудке и хонбе, относится к его времени и разным эпохам его жизни. Народные песни— «Пыльный поход», сложенная во время набега, в котором был убит храбрый богатырь Боян; «Тряси мешки»— в память зимнего похода на волжских калмыков, во время которого киргизы голодали семь дней, пока не взяли добычу, — разыгрываются до сих пор киргизскими музыкантами и напоминают потомкам поколения Аблая прежние славные времена…»

После того, как приняв двойную присягу Аблай-хан своими увертками, наконец, разозлил правительство и едва не был схвачен и примерно наказан ссылкой или виселицей— смотря по настроению «богоподобной царевны»— несколько непривычно читать полные почтения слова о нем, со всей искренностью написанные правнуком.

«Рыцарство!» Да это ж были те самые рейды «за линию», в которых царила баранта и разбой! А зимний поход на калмыков, когда киргизы по льду замерзшего Каспийского моря вышли прямо на Волгу? Резня, грабеж и убийство! Семь дней, вишь, голодали, чтоб «взять добычу». Ей богу, дон-кихоты!

Впрочем, что до рыцарства…

Все зависит от того, с какой стороны линии рассматривать вопрос…

МИРАЖ,
ИЛИ ЗАВОЕВАНИЕ ИНДИИ

I

В 1713 году в Астрахани объявился некий Ходжа Нефес, туркменский старшина с Магнышлака или из Хивы, который, скоро сошедшись с комендантом города князем Самановым, авантюристом, крещеным персом из Гиляна, поведал ему о плане овладения Хивою, который хотел предложить русскому царю. Для этого, открыл он секрет, достаточно повернуть реку Аму в старое русло, в Каспий, куда она якобы и изливалась до тех пор, пока хивинцы, испугавшись бесчинств на море казаков Разина, не перегородили старое русло плотиной и не пустили реку в Арал. Честолюбие Саманова запылало, и он немедля решился препроводить Ходжу Нефеса в Санкт-Петербург, так и не выяснив толком, какое место занимает тот в хивинском ханстве и с какой стати предлагает его русскому царю в качестве трофея. Жизнь Хивы, Бухары и Коканда— трех ханств, оставшихся от грандиозной империи Тимура— всегда была очень скрытой и полной интриг. Ходжа Нефес мог быть посланцем правящего хивинского хана, который, зная о заговоре, грозившем не только его власти, но и жизни, пытался привлечь в союзники русского царя, чтобы сохранить престол. Во всяком случае, Нефес, призывая русских, преследовал какие-то очень конкретные, одному ему ведомые цели, о которых недалекий Саманов ничего не знал.

В Санкт-Петербурге Ходжа Нефес очень кстати сведен был с князем Алексеем Бековичем-Черкасским. Бекович был родом из Кабарды и в детстве звался Искандер-беком; потом, крестившись, он принял княжеский титул. Молодой поручик лейб-гвардии Преображенского полка, князь Бекович в числе многих дворянских детей ездивший за границу обучаться морскому делу, был любимцем царя. Рассказы Нефеса его заинтересовали. Так состоялось свидание Ходжи Нефеса с Петром. Ходжа завлекал царя верноподданническими заверениями, не подозревая, что наибольшее впечатление произвели на Петра слова о перекрытом русле Аму-Дарьи и возможности повернуть его обратно в Каспий— а следовательно, имея флот, проникнуть в глубь Азии, к далекой Индии. Как нередко бывает в подобных случаях, все вдруг стало подбираться одно к одному: явился из Сибири рапорт губернатора сибирского князя Гагарина, что в Малой Бухарии, при городе Иркети (теперешний Яркенд в Китайском Туркестане), найден золотой песок и он, князь Гагарин, готов выслать отряд из Тобольска, который бы, следуя на дощаниках по Иртышу, построил бы одну крепость на Ямышевозере, а другую на Балхаше… И хотя от Хивы до Балхаша было полторы тысячи километров, а от Балхаша до Яркенда— еще девятьсот, бывают минуты, когда все это не идет в расчет, царь загорелся— и дал добро на обе экспедиции. Тогда же, обласкав хивинского посла Ашур-бека, он отправил его домой с подарками хану (6 пушек с порохом и снарядами) и просил настойчиво добраться до Индии и привезти ему в подарок барсов и попугаев. Новая затея определенно нравилась царю: теперь, как европейский государь, он тоже мог поучаствовать в розыгрыше мирового кубка под названием «Индия».

II

Неожиданности, связанные с новым замыслом, начались сразу. Не успел царь отправить в Хиву Ашур-бека и назначить князя Бековича-Черкасского главой хивинского посольства, как пришли вести о том, что старый хан хивинский Ходжа-Мухаммед, добровольный российский подданный, убит и на престол Хивы взошел молодой хан Ширгазы. Ашур-бека с подаренными пушками перехватили в Астрахани (они достались потом Бековичу и составили его артиллерию), посольство же Бековича решено было не отменять, а, как говорилось в указе Сенату, послать того в Хиву «с поздравлением на ханство, а оттоль ехать в Бухары к хану, сыскав какое дело торговое, а дело настоящее, проведать про город Иркет, сколь далек оный от Каспийского моря, и нет ли каких рек оттоль, или хотя не от самого того места, но поблизости в Каспийское море». В конце наказа государь предписал «господам Сенату» «с лучшею ревностию сие дело, как наискоряя, отправить, понеже— зело нужно».

Астрахань петровского времени была окраинным городком, крепко истрепанным мятежами и лихоимствами, вокруг которого в ту пору не было буквально ничего— кроме Гурьева-городка, основанного в нчале XVII века рыбопромышленником Гурием на реке Урал, в нескольких верстах от впадения ее в море и обнесенным частоколом для защиты от ногайцев. В 1645м устроена была здесь, на самой окраине русских земель, каменная крепость с башнями и гарнизоном из стрельцов. Бекович явился туда с казной и невиданным в этих краях отрядом в две тысячи человек.

По предписанию царя Бековичу надлежало: «…Где было устье Аму-Дарьи реки, построить крепость человек на 1000, ехать к хану хивинскому послом, а путь иметь подле той реки и осмотреть, прилежно, течение оной реки, тако же и плотины… Ежели возможно, оную воду паки ³⁵⁰ обратить в старый ток, к тому же протчия устья запереть, которые идут в Аральское море, и сколько в той работе потребно людей [выведать]… Отпустить купчину по Аму-Дарье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее, пока суда могут идти, и оттоль бы ехал в Индию, описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной, к Индии…»

Поставленная задача была в действительности расплывчата примерно в той же степени, как задачи и представления голландских мореходов, в XVI веке искавших на курсе норд-ост путь в Камбалу и Китай. Тем не менее, глядя из будущего, можно сказать, что в основных своих пунктах задача эта была все же выполнима. Вопрос: а был ли князь Бекович, любимец царя, тем человеком, который мог бы таковую задачу исполнить? Сомнительно.

Прибыв в Астрахань осенью 1714го, князь решил выступать немедля, хотя к походу готов он не был и торопился лишь затем, чтобы не промедлить с исполнением царского наказа. 7 ноября Бекович с отрядом в 2000 человек на 30 кораблях вышел в море и направился зачем-то в сторону Гурьева-городка; но флотилия как раз угодила в бурю, корабли разметало да затерло льдом, так что один из них пропал, а еще четыре зимовали— кто в устье Яика (Урала), кто в устье Терека. После этой совершенно бессмысленной вылазки князь возвратился в Астрахань. На будущий (1715) год Бекович промедлил с выступлением, но все ж 25 мая, пополнив войско людьми и артиллерией, ушел на новых стругах из Астрахани, заглянул, без видимого смысла, в Гурьевгородок, откуда прямиком направился к мысу Тюп-Караган— ближайшему берегу на восточной стороне Каспийского моря. Высадившись на бесплодной песчаной косе, едва достаточно возвышающейся над морем, чтобы не быть перехлестнутой волнами, Бекович, не осмеливаясь ни на шаг продвинуться в глубь берега, повел через Ходжу Нефеса переговоры с береговыми туркменами об Аму-Дарье, стараясь вызнать, правда ли, что русло ее вспять повернуто и можно ли оное вернуть в Каспийское море. Туркмены отвечали, что прежде река Аму впадала в Каспий у Кызыл-Су (Красных вод), да и теперь можно вернуть ее в прежнее течение, разобрав плотину, до которой они брались довести русскую партию, и прокопав канал верст на двадцать в известном им месте. С туркменами на верблюдах Бекович отправил двух офицеров— Николая Федорова и Ивана Званского— вместе с Ходжой Нефесом. Несмотря на жары, стоящие летом в пустыне, отряд этот на восемнадцатый день обнаружил земляной вал длиною пять верст, высотой в аршин с четвертью (то есть всего около метра) и шириною сажени в три (около 6 метров). Решив, что такое сооружение не может перекрывать главный ток Аму-Дарьи и служит лишь для подсобных целей, как, например, сдерживание паводковых вод, путешественники, увидев за валом «большую воду на далекое пространство», не стали заниматься выяснением глубины этой «воды» и пригодности ее для судоходства, а удовлетворившись увиденным, повернули к Красноводскому заливу. И здесь опять увидели то, что желал бы видеть царь: широкий дол на месте старого русла реки и по берегам этого дола— заброшенные селения и остатки арыков… Проводники-туркмены уверяли, что дол идет до самого Каспийского моря, но дальше сопровождать партию отказались, опасаясь встретить в Красных водах соплеменников из враждебных родов.

Бекович, который поджидал отряд, необычайно воодушевился, узнав о результатах экспедиции, и тут же велел проверить и уточнить добытые Федоровым и Званским сведения, послав в глубь пустыни офицера Алексея Тарковского с несколькими проводниками. Тарковский также видел дол, заброшенные селения и арыки, однако, еще не дойдя до плотины, вынужден был вернуться по причинам уже известным (проводники-туркмены боялись сородичей из враждебных кланов). На этом, собственно, и закончился поход 1715 года. Вернувшись 9 октября в Астрахань, князь Бекович составил подробный отчет обо всем Петру и к отчету приложил и отправил в Санкт-Петербург карту морского берега, составленную морскими офицерами. Карты были слабостью Петра, а то, что самые смелые предположения его относительно возможности водным путем проникнуть если не прямо в Индию, то в далекую глубь Азии подтверждались, воодушевило его невероятно. Он вызвал Бековича в столицу, принял его, присвоил ему чин гвардии капитана, написал и отдал ему грамоты для ханов хивинского и бухарского, написал новый указ Сенату, в котором настойчиво просил во всем, что ни попросит князь Черкасский, «чинить ему отправление без задержания»; также вместе с князем отправил он в Астрахань поручика Кожина с заданием сверить карту каспийский берега и под видом купчины пробираться в Индию, ибо дело это казалось достаточно подготовленным.

Не тут-то было! Вернувшись в Астрахань, Бекович опять потерял уверенность. Впрочем, постигло его страшное несчастье: в самый день отплытия флотилии из Астрахани на глазах Бековича упали в воду и утонули его жена и две дочери! О, злой рок! Разумеется, такое горе могло разрушить любые планы, да и вообще перевернуть всю психику человека. Однако Бекович от похода не отказался. Правда, он кампанию 1716 года употребил не на то, чтобы идти в Хиву, а на устройство крепостей по Каспийскому берегу, хотя теперь войско его достигло шести с лишком тысяч и состояло из трех пехотных полков, двух казачьих и шестисот человек драгун. И хотя Петр поручил ему, заложив крепость, сразу идти на Хиву, Бекович по какому-то внутреннему бессилию— или от постигшей его после смерти жены скрытой душевной болезни— всячески уклонялся от этой задачи и вместо одной крепости заложил две, на что и употребил всю осень. Это промедление обошлось ему потом очень дорого.

Первую крепость князь заложил на мысе Тюп-Караган, на той самой безжизненной песчаной косе у моря, где всякое строительство было бессмысленно: вокруг не было воды, а в колодцах, которые он приказал рыть, вода была сильно солона, да в два дня протухала. Протесты Кожина и фон-дер-Виндена ни к чему не привели. В недостроенной крепости посадил он Казанский полк с одиннадцатью орудиями, а сам направился в Красные воды. Перед отплытием с Тюп-Карагана по старой караванной дороге Бекович отправил в Хиву послов Ивана Воронина и Алексея Святаго с подарками и с объявлением о мирных целях экспедиции.

В Красноводском заливе, хорошо обжитом туркменами, Бекович тоже не стал утруждать себя подысканием сколько-нибудь подходящего места для укрепления, боясь, возможно, потревожить туркмен, и заложил у самого моря крепость, в точности подобную тюп-караганской, условия в которой были разве то «еще злее». Так еще до начала похода большая часть войск экспедиции совершенно бесполезно для дела оставлена была умирать в безводных и вонючих прибрежных укреплениях. Так как время было уже зимнее, возле заложенных крепостей оставил Бекович и корабли, а сам с половиною войска вернулся в Астрахань. Тут стали происходить с ним вещи все более странные. Готовясь к решительному выступлению на Хиву весной 1717го, капитан лейб-гвардии Преображенского полка Алексей Бекович-Черкасский первым делом обрил голову, облачился в восточную одежду и принял титул Дивлет-Гирея («Покорителя царств»). Тогда же были вызваны им из Кабарды братья, Сиюнча и Ак-Мурза, со своими нукерами. Разумеется, и прибытие этих странных гостей, и в особенности странная метаморфоза, происшедшая с самим Бековичем, повергли в полное недоумение офицеров отряда.

Подозрения в том, что Бекович сошел с ума или, больше того, решился на измену, терзали души его подчиненных до самого конца похода. Кожин, который еще осенью в пух и прах рассорился с ним из-за закладки крепостей, не хотел уже участвовать в предполагаемой экспедиции, доказывая, что она не удастся и требуя особого поручения в Индию. Плавая по Каспийскому морю, он осенью получил от властвовавшего тогда над всеми кочевыми народами степи калмыцкого Аюки-хана известие, что Хива раздражена строительством крепостей на территориях, лежащих у нее под данью, что хан Ширгазы собирает большое войско, а послов Бековича держит «не в чести». Кожин написал обо всем Петру, Генерал-Адмиралу Апраксину и князю Меншикову и самочинно уехал из Астрахани в Петербург, чтоб уличить Бековича в намерении «изменнически предать русское войско в руки варваров». За самовольство Кожин попал под суд и был прощен лишь тогда, когда результаты хивинского похода превзошли все самые страшные его предположения.

Метаморфоза Бековича, разумеется, нуждается в объяснении. ГенералМ. А.Терентьев, в своем капитальном трехтомном труде о завоевании Средней Азии рассматривает «случай Бековича» как несомненное предательство. Психологические реконструкции его таковы: восприняв гибель жены и дочерей как «кару Аллаха» за измену вере отцов, он принимает вновь восточное имя, меняет облик, возвращает себе братьев, от которых был отделен, став «русским», и в дальнейшем делает все, чтобы искупить грех своего вероотступничества…

Но возможна и другая реконструкция: не отличавшийся никогда решимостью и самостоятельностью, Бекович, в сентябре 1716 года потеряв жену и дочерей, действительно впадает в своеобразный «ступор», из которого и не выходит. Он действует очень нерешительно, обкладываясь крепостями, как подушками, и подсознательно не желает никаких активных действий, к которым, видимо, просто не способен. Из письма своих послов, полученных им зимою в Астрахани, он тоже знает, что хивинцы собирают большое войско. Чтобы наддать себе решимости перед неизбежным походом, он отступается от лейб-гвардейских чинов и возвращает себе архетипически более близкий ему образ воина (Дивлет-Гирей), вызывает братьев, на которых может опереться, в отличие от сомневающихся в нем русских и немецких офицеров, и дальше, так и не разрешив этим своим колдовством ни внутренних своих, ни тем более внешних проблем, выступает в поход на вероломного, хитрого и самоуверенного хивинского хана…

III

Идти на Хиву Бекович решил, ослушавшись царя, не от Красных вод, а от Гурьева-городка, малой караванной дорогой через степи. В Гурьев в начале мая выслан был купеческий караван и обоз, а чуть позже морем прибыл и сам князь с войском, в котором состояло теперь: 300 человек пехоты, посаженной на коней, 1900 яицких и гребенских казаков и 600 человек драгун. Месяц отряд без смысла простоял под Гурьевом, «точно нарочно дожидаясь жаров», — язвительно замечает генерал М. А.Терентьев. В действительности Бекович все ищет-ищет, но так и не находит опоры. Посылает на стругах сто человек казаков в заложенную Тюп-Караганскую крепость, но только убеждается, что предупреждения Кожина и фон-дер-Виндена были не напрасны. За зиму из 1450 человек гарнизона от плохой воды умерло 500, а остальные находятся в жалком состоянии. Он посылает к туркменам, подвластным калмыцкому Аюке-хану, предложение присоединиться к его походу, обещая богатую добычу, но туркмены, хотя и отвечают согласием, присылают лишь десять человек с проводником Манглаем Кушкой. Видя, что делать нечего, Бекович, «в самое трудное для степного похода время» дает приказ о выступлении. Воистину, здешние степи не видели столь беспримерного перехода! За восемь дней отряд, пройдя без дневок триста верст, был уже на реке Эмбе, где позволил себе два дня отдыха. Никто не повторил подвига воинства Бековича, добравшегося до Хивы за 65 дней через пылающие степи, где поднятые ветром песчинки жалят, как искры, а солнце, как жар-птица, кружит и кружит над головой, роняя свои золотые перья на высохшие спины павших в пути. Четверть своего отряда потерял Бекович в песках. Нам никогда не понять солдат XVIII века! Уже в XIX столетии эти гренадеры петровской и суворовской поры, «чудо-богатыри», вызывали благоговейный трепет у понимающих вопрос военных людей…

В плоскогорьях Усть-Юрта на ночлеге отряд покинули проводники-туркмены вместе со своим верховодом Кушкой и ушли в Хиву, где, по-видимому, подробно поведали хивинскому хану все, что знали о русском отряде, не обойдя стороной и странности Бековича. Ходжа Нефес, бывший невольным вдохновителем всего этого предприятия, сам повел отряд дальше от колодца к колодцу. Правда, пустынные колодцы хранили слишком мало воды, чтобы напоить отряд в три тысячи человек, а также верблюдов и лошадей,— поэтому и ночью люди Бековича не знали отдыха, черпая и черпая воду. В восьми днях конного пути от Хивы Бекович отправил к хивинскому хану еще одного посланника, Корейтова, для уверения хана в мирной цели своего посольства. Хан Ширгазы велел бросить Корейтова и его эскорт в тюрьму, а сам стал готовиться к встрече с русскими. Точный путь Бековича невосстановим: озера, на которые ссылаются некоторые исследователи, высохли; речки, о которых проскальзывают упоминания, не отмечены ни на одной карте, они могли быть попросту затянувшимися арыками. Во всяком случае, от Усть-Юрта отряд кратчайшим путем достиг Аральского моря и по берегу его спустился в Хивинский оазис. О, благословенная земля Хорезма! В то время в разветвленной дельте Аму-Дарьи еще жила прохлада диких пойменных лесов, перемежавшихся тщательно возделанными садами и тучными полями. У русских, впервые за столько дней увидевших зеленую траву, буквально захватило дух от радости. Отряд стал на отдых у озера. Казаки быстро собрались и начали ловить рыбу в ближайшей речке, чтобы после двух месяцев поста порадовать своих какой-нибудь свежатинкой. Увлеченные рыбной ловлей, они не заметили подкравшихся хивинцев и были захвачены в плен. Только одному казаку удалось бежать и предупредить, что враг близко.

Стан русских расположился одной стороной к озеру, а по фронту и с флангов был наскоро укреплен обозными повозками. Повозки едва-едва успели сцепить между собой, как налетели хивинцы и пошел бой. Хан Ширгазы для встречи Дивлет-Гирея собрал двадцатипятитысячное войско, и, хотя у хивинцев не было ни пушек, ни ружей, они налетали волна за волной, осыпая русский лагерь тучами стрел, но каждый раз бывали отбиты сосредоточенным ружейным и ушечным огнем. В первый день бой длился до темноты. Ночью хивинцы отступили, расположившись своей ордой вокруг русского лагеря. Русские, по приказу Бековича, всю ночь укрепляли позицию: вырыли ров, навалили вал, устроили батареи. На рассвете хивинцы возобновили атаки, стремясь прорваться за укрепление, чтобы дать волю своим клинкам, но каждый раз отступали, теряя все больше людей. Бой продолжался без перерыва почти двое суток, и в конце концов хивинское войско, потеряв достаточное количество людей, чтобы осознать свое поражение, отступило вместе с ханом Ширгазы.

Разбитые горстью русских, все потери которых за эти дни составили десять человек убитыми, хивинцы вынуждены были приступить к переговорам. Прибывший в лагерь Бековича ханский посол с самого начала понес околесицу, заявив, что нападение на русский стан совершено было без ведома хана до прибытия его к войску. Разумеется, верить этому очевидному вранью было нельзя. И в русском, и в хивинском стане состоялся военный совет. Хивинский хан был обескуражен поражением, но казначей его, Досим-бей, сказал, что поражение это обернется победой, если удастся выманить из лагеря и захватить предводителя отряда, а для этого нужно в соответствии с его желанием (столь многократно передаваемым его посланниками) вступить в мирные переговоры. В русском штабе майор Франкенберг и другие офицеры высказались категорически против переговоров. Разбить деморализованную хивинскую армию не составляло для русского отряда труда; после этого на престол можно было сажать любого хана, который сделался бы весьма сговорчивым, получив в подкрепление своей власти русский батальон. Один Саманов, очевидно смертельно напуганный ветром смерти, который сквозил над ним в эти дни, высказался за переговоры. Неожиданно Саманова поддержал Бекович, сославшись на то, что отряд сильно утомлен, а лошади и верблюды, все это время остававшиеся в лагере, не могут оставаться без пастьбы… Верблюды! Как будто Бекович не понимал, что после устроенной ему встречи жизнь всего отряда висит на волоске!

Утром следующего дня хивинцы вновь налетели на русский стан, надеясь, что утомленный отряд не успеет принять меры к обороне: но их атака была отбита так же жестко, как и все предыдущие. Тогда вновь явился ханский посланник и просил извинения, сказав, что и на этот раз нападение произведено без ханского ведома туркменами и каракалпаками и что хан накажет виновных. Человека здравого такая ложь окончательно убедила бы в том, что все словесные заявления противоположной стороны не стоят и гроша, но Бекович сделал вид, что поверил им, и отправил к хивинцам двух татар из своего отряда с требованием, чтобы хан прислал двух ближайших людей— Колумбая и Назара-Ходжу— для подписания мира. Этого поворота событий и ждали хивинцы— поэтому требование князя Бековича было тотчас исполнено, и в русский лагерь прибыли приближенные хана. О мире договорились на удивление легко, причем хивинцы клялись на Коране, а князь Черкасский целовал крест в знак нерушимости достигнутых соглашений. Раз поверив в очевидную ложь, Бекович, сам того не замечая, попал в мир театра, в котором перед ним разыгрывались разные сцены с единственной целью— обмануть его. Теперь был черед Бековича ехать в ханский стан. В сопровождении 700 казаков и драгун, со свитой из двух братьев и князя Саманова Бекович прискакал в хивинский лагерь. Ему отвели отдельный шатер, показали людей, виновных будто бы в последнем налете на русский лагерь, которых водили теперь у него на виду на веревке, продетой у одного в ухо, а у другого в ноздрю. На следующий день хан принял князя Черкасского, который передал ему царскую грамоту и подарки: различное сукно, сахар, соболей, 9 серебряных блюд, 9 тарелок и 9 ложек ³⁵¹.

Хан подтвердил достигнутый мир целованием Корана, угощал Бековича и Саманова обедом, во время которого играла русская военная музыка… Весь этот карнавал продолжался еще день; в конце хан объявил, что надлежит следовать в Хиву, и Бекович, продолжая, сам не ведая того, оставаться заложником хана, послал в лагерь Саманова с приказанием старшим офицерам следовать за ним.

В двух днях пути от Хивы хан расположился лагерем у большого арыка Порсунгул близ города Порсу. Здесь Бекович опять имел свидание с ханом, в ходе которого тот объявил, что не может разместить столь большой отряд в одном городе, и предложил Бековичу разделить его для препровождения в ближайшие к Хиве города. Казалось бы, столь грубая хитрость должна была насторожить Бековича и явить ему всю щекотливость положения, в котором он оказался: русский отряд стоял лагерем в двух верстах— ближе к ставке хана его не пускали хивинцы. Однако ж то был конный отряд, и две версты были бы преодолены в несколько минут… Бекович, как завороженный, так и не взял в толк, что ему давно пора действовать самостоятельно: захватить хана в заложники и, оповестив драгун, вырваться из ханского лагеря к своим…

Однако… Что это?

От конвоя Бековича отделяется пятьсот человек и вместе с хивинскими посыльными скачет в русский лагерь… При нем остается всего двести драгун…

Черт возьми! Несчастный Бекович!

Он соглашается!

Майор Франкенберг и Пальчиков, выслушав хивинцев, предложивших свои услуги для развода отряда на постой, отказались исполнять приказ. Два письменных приказа Бековича также не были исполнены. Нелепость приказов казалась Франкенбергу и Пальчикову столь очевидной, что только после личного общения с Бековичем и угрозы предать его суду майор Франкенберг, специально ездивший в ханскую ставку, вернувшись в лагерь, передал Пальчикову, что делать нечего, надо довериться милости Божией…

Как он не понял, что с ним говорил давно и безнадежно находящийся во власти иллюзий человек? К тому же фактически пленный?

Не успел опустеть стан русского войска, а Бекович слезть с коня, отдав последние приказания, как хивинцы бросились на конвой князя и, рубя направо и налево, оттеснили его от Бековича и его свиты. Бекович, Саманов и Экономов были раздеты донага и на глазах хана изрублены на куски, мертвым отрубили головы и с этими головами на пиках торжественно поскакали в Хиву.

IV

Из степного похода Бековича вернулись всего два человека— Ходжа Нефес, при неизвестных обстоятельствах бежавший из отряда до того, как началась резня, и чудом уцелевший казак из татар Урахмет Ахметов: на их показаниях, далеко не всегда, надо полагать, правдивых и не во всем в точности сходящихся, построен как этот рассказ, так и рассказы всех других повествователей о хивинском походе. Никто ничего здесь прибавить не может.

В Тюп-Караганскую крепость весть о разгроме экспедиции Бековича привез вдруг как с неба свалившийся Ходжа Нефес. Гарнизон был в жалком состоянии. Надеяться на возвращение князя Черкасского с победой теперь не приходилось. На военном совете было решено оставить, как есть, недостроенные укрепления, а самим уходить морем в Астрахань, тем более что туркмены, узнав о гибели русского отряда в Хиве, сделали несколько попыток напасть на крепость.

30 октября, не потеряв ни одного человека, красноводский отряд вышел в море. Но на том испытания его, увы, не кончились. Налетевшая буря понесла суда к западному берегу, к устью Куры, где остатки отряда и вынуждены были зазимовать. Из трех тысяч отборной пехоты, оставленных Бековичем в береговых укреплениях, весной 1718 года вернулось в Астрахань всего триста человек.

Горестная участь отряда Бековича долго была памятна. На Руси многие годы еще жила поговорка: «пропал, как Бекович».

Так бесславно окончился задуманный Петром первый русский поход на Индию.

V

Но был и второй.

VI

Правда, стоит нам упомянуть о втором русском походе на Индию, как возникает проблема. Ибо, предполагая, что русская история нам более или менее известна и что нам даже более или менее ясна логика ее движения (расширение за счет приращения окраин), мы рискуем зайти в совершеннейший тупик относительно того, когда такой поход мог бы состояться. Даже в начале XVIII века он мог быть только фантазией Петра, внезапно возбужденной посольством Ходжи Нефеса и в результате обернувшейся несомненной авантюрой и крахом всего предприятия. Однако (!). Сколь бы ни был неудачен поход Бековича, как бы тщательно ни скрывалась его «индийская» подоплека, прежде всего это поползновение империи Российской на восток не ускользнуло от внимания англичан. А когда Петр I лично возглавил Персидский поход (1722–1723), недвусмысленно, таким образом, обозначив еще одну область российских интересов на Востоке, англичане встревожились не на шутку. В ход была пущена тайная дипломатия. «Русский государь, — обращались они тогда к турецкому султану, — хочет непременно обладать всею восточною торговлею, вследствие чего товары Азии пойдут в Европу через Россию. Порта (Турция) должна оружием остановить успехи русских на востоке и если она объявит России войну, то получит денежную помощь не только от Короля, но и от всего народа английского» ³⁵². Однако в 1722–1723 русские и турки воздержались от войны и, воспользовавшись слабостью Персии, к обоюдному удовольствию переделили Закавказье, после чего Петр окончательно ушел в свой петербургский («западнический») проект, очевидно даже не заметив, что Англия— главный торговый партнер России, всегда готовый назваться «союзником», — во всем, что касается Востока, занимает последовательно антироссийскую позицию. Петр, повторяю, мог этого не заметить, но уже в начале XIX века двоякая позиция Англии стала для русской дипломатии очевидна.

Таким образом «поход на Индию» лежал бы не только вне логики развертывания империи Российской; он привел бы к прямому конфликту с Англией, которого Россия всячески избегала, поскольку именно на Англию была завязана российская торговля и, следовательно, интересы купцов, промышленников и очень многих видных особ в государстве. И вообще, в то время иметь своим противником Англию, государи мои… Что хотите, но только не это! Однако ж тот, кто решился на второй индийский поход, пошел не только супротив логики развития империи Российской, но и на прямой конфликт с Англией, наперекор всему ходу развития России, словно хотел дать ему совсем другое направление.

До Первой мировой войны на открытую, смертельную схватку с Англией в Европе решился лишь Наполеон. В результате вся Европа была потрясена и обескровлена этой смертельной борьбой до последнего громового вздоха под Ватерлоо.

Но в России— откуда Наполеон? Ни один российский император непредставим рядом с этой фигурой! Кроме одного.

Это— Павел I.

Самый «темный», «неразъясненный» из всех российских самодержцев, исполненный неясных, грандиозных, но так и не свершившихся планов, после убийства в марте 1801 превращенный в карикатуру, в исторический анекдот.

Урод— сын урода ³⁵³. Самодур. Солдафон. «Калигула» (А.Пушкин). Бессмысленный тиран. «Сумасшедший».

Но! Царь-рыцарь. «Романтический император» (А.Пушкин). «Помилователь» (А.Радищев). Гроза генералов, любимец солдат. Покровитель наук и земледелия. Наконец— глава высокой духовной миссии, Великий магистр мальтийского ордена Св.Иоанна Иерусалимского.

Воистину, русская история не знала фигуры более противоречивой! Четыре года павловского царствия (1796–1801) наполнены бурным реформаторством, первейшая, очевидная цель которого— «опровергнуть» все основания и итоги «лукавого и развратного» царствования ненавистной матери-Екатерины. Отсюда— мгновенная амнистия всем екатерининским вольнодумцам (А.Радищев, Н.Новиков) и даже польским повстанцам (Т.Костюшко); отнятие жалованных Екатериной II привилегий дворянству; дарование крестьянам трехдневной (только!) барщины; попытка поставить на место гвардию, бывшую душою всех дворцовых переворотов XVIII века, и вместе с тем— самовластье, жестокость, подозрительность, мелочность, непредсказуемость… В Павле как бы сходятся ток и противоток русской жизни; в чертах его то и дело проступает лик фонвизинского Стародума, критикующего развратный и двоедушный век Екатерины с позиций честной старины. Для любого историка Павел— загадка. И Пушкин, и Толстой собирались писать о нем как о совершенно самобытной фигуре русской истории,— и оба не написали. Однако и хулители, и сторонники Павла сходились в одном— что имеют дело с фигурой необычного масштаба и предназначенья. Декабрист Владимир Штейнгель находит, что «кратковременное царствование Павла I вообще ожидает наблюдательного и беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия России после роскошного царствования Екатерины II». Знаменитый генерал А. П.Ермолов, герой 1812 года, при Павле два года просидевший в заключении, никогда не позволял себе «никакой горечи» в высказываниях о бывшем императоре, напротив, «говорил, что у покойного императора были великие черты и исторический его характер еще не определен у нас» ³⁵⁴. Метафизическая, так сказать, задача Павла— остановить время, идущее «не туда», впрыснуть в него «благородной старины». Или, по крайней мере, вернуться вспять ко времени Петра, к началу «славных дел» и продолжить их по своему усмотрению, причем буквально— только по его личному, императора Павла I, усмотрению— а следовательно, все развитие России на протяжении XVIII века— отменить, как ложное, покончить с «просвещением» и неизбежным следствием оного— некоторой «вольностью» (хотя бы только дворянства). Император, окруженный группой «верных», и белый лист истории— вот идеал Павла.

Разумеется, это попятное движение было невозможно, сам круг «верных» у Павла так и не сложился, постоянно подвергаясь перетасовке; лишенное своих привилегий дворянство затаило глубокую обиду на Павла, но никуда не исчезло; передовые люди, которые желали поначалу видеть в Павле глубокого реформатора, в очень скором времени были разочарованы отсутствием какого-либо намека на реформы— все это фактически лишило его опоры и привело к роковой гибели.

Но были планы— и грандиозные.

Невозможно представить, но ненавидевший французское «якобинство» Павел неожиданно решает перевернуть не только империю, но и мировую историю, вступив в союз с Наполеоном для низвержения Англии! Метаморфоза фантастическая! Чтобы в этом деле понять хоть что-нибудь, необходимо рассматривать время как бы под микроскопом, в очень тонких срезах, ибо в переменах взглядов Павла важны не просто месяцы— дни!

VII

Надежным проводником во времени нам послужит А. В.Суворов.

В 1796м— по вступлении Павла I на царство— великий полководец екатерининской поры, герой турецких походов, спаситель России от пугачевщины получает полную отставку и удаляется— вероятно, до конца дней своих— в новгородское имение. Главной интригой европейской политики того времени был разгром Франции— страны всемирной пугачевщины, казнившей своего короля. Австрия, Пруссия, Голландия, Испания и, конечно же, Англия, мечтающая в час смуты добить своего главного конкурента в борьбе за овладение миром, пытаются раздавить «французскую гадину», но не преуспевают в этом. Павел спокойно наблюдает, но до поры не вмешивается; политика его остается прежней: в России находит прибежище эмигрантский двор Людовика XVIII, будущий король Франции получает ежегодную пенсию в размере 200 000 рублей; Австрия и Пруссия как монархии, «стилистически» наиболее приближенные к России, считаются ее традиционными союзниками; английский посол Витворт играет весьма значительную роль в Петербурге и, не скупясь, дарит взятками вельмож, от которых зависит подписание русско-английских торговых договоров; кумиром Павла, как и его отца Петра III, остается покойный прусский император Фридрих II, военные «нововведения» и масонство которого он воспроизводит с буквальной точностью. Казалось бы, у Наполеона нет ни малейшего шанса занять первенствующее место в душе русского императора. Однако это случается.

Когда и как?

В момент, когда Павел I взошел на престол, собственно с революцией во Франции было покончено: антиякобинский переворот в Конвенте уже свершился; Директорию, которая наследовала Конвенту, с большой натяжкой можно было бы назвать «революционной», однако Франция все еще жила по своему немыслимому календарю, в котором отсчет новой эры начинался с первого года революции, и оставалась республикой, причем республикой пассионарной и агрессивной, что показал поход генерала Бонапарта в 1796 году в Италию, подвластную тогда австрийцам, которые повсеместно были им разбиты.

Когда Бонапарт— все еще «просто» генерал Директории— в 1798 году начинает египетскую экспедицию, имеющую весьма далекие стратегические цели, складывается вторая коалиция против Франции, в которую помимо Англии, Австрии, Турции и итальянских княжеств вошла и Россия.

В 1799м Павел внезапно вызывает из новгородской глуши Суворова и назначает его главнокомандующим войск, направляемых им в Италию против французов. Суворов выполняет приказ, наголову разбивает французов при Кассано, Треббии и Нови, в пять месяцев «очищает» всю Северную Италию и совершает свой беспримерный переход через Альпы.

В это время англичане под командой адмирала Нельсона сжигают французский флот при Абукире, лишив «египетский корпус» Бонапарта возможности возвращения во Францию; Бонапарт решает пробиваться посуху, двигает корпус в Сирию, где войска настигает чума, а честолюбивого генерала— весть о «шаткости Директории». Недолго думая, он бросает корпус и с тремя фрегатами, незамеченный англичанами, возвращается во Францию, где народ приветствует его как освободителя. В ноябре 1799го генерал Бонапарт арестовывает Директорию, разгоняет «совет пятисот» и получает, по новой конституции, звание Первого Консула (со всеми правами конституционного государя). Резиденцию переносит в Тюильри и составляет блестящий двор. В начале 1800го Первый Консул предлагает мир Австрии и Англии, но те отвергают его.

Когда в конце 1799 года Суворов завершает переход через Сен-Готард, стоивший ему одной трети армии, Павел подбадривает его: «Не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих» ³⁵⁵. Павел понимает исключительность подвига русской армии и самого Суворова. Именно тогда он присваивает бывшему опальному фельдмаршалу чин Генералиссимуса и велит упоминать его в церквах вместе с императорской фамилией. Однако когда в начале 1800 года речь заходит о новом, совместном с австрийцами походе, Суворов получает от императора в высшей степени конфиденциальное послание: «Плюньте на Тугута, Бельгарда и выше ³⁵⁶. Возвратитесь домой, Вам все рады будут» ³⁵⁷. Но, вернувшись, по велению царя, в Россию, Суворов немедленно впадает в немилость, триумф его отменяется, и он, больной, отправляется в свою новгородскую вотчину, где в мае и умирает.

Что значит такая перемена императора к полководцу, неимоверно возвысившему военный престиж России?

Нет, «самодурством» здесь ничего не объяснишь.

Дело серьезнее.

В несколько месяцев— от начала 1800 года до весны— планы Павла резко изменились. Фактически, отозвав Суворова домой, он выходит из антифранцузской коалиции и начинает проводить— и с каждым днем все отчетливее— политику, направленную на сближение с Наполеоном. Это ускоряет и созревание заговора против Павла, в который первоначально входили: 1) Н. П.Панин, 29летний блестящий дипломат, назначенный Павлом вице-президентом коллегии иностранных дел и в этих делах, несомненно, настроенный проанглийски, в отличие от своего шефа, графа Ф. В.Растопчина, всемерно поощрявшего сближение Павла с Францией; 2) О. А.Жеребцова— родная сестра фаворита Екатерины II П.Зубова, красавица, авантюристка; 3) «ферзь» задуманной игры, отменно хитрый цредворец, пользующийся, к тому же, доверием Павла— граф П. А.Пален и 4) английский посол (с 1788 г.) в России, лорд Витворт, через свое правительство, несомненно, финансировавший заговорщиков и поощрявший развитие заговора вширь.

Посла Витворта понять легко: он действует в интересах своей родины и желает любой ценой предотвратить катастрофу, могущую произойти вследствие объединения Франции с Россией. Тем более, что и российский государь высказывался весьма определенно, что не удовлетворен Англией как союзницей и, более того, горит решимостью положить конец корыстолюбивой эгоистической политике и несправедливостям «Великобританского правительства». То, что Англия в преследовании своих интересов двоедушна и корыстолюбива— общее место любой политики вообще. Англичане, разумеется, старались не лезть в пекло и не переходили Альпы, но упрекнуть их как недостаточно рьяных союзников в борьбе с Францией нелегко. Для этого нужен какой-то особенный повод. Что-то «интимное», глубоко личное в хрупкой внутренней структуре российского самодержца должно быть болезненно затронуто, что-то должно было глубоко оскорбить его…

Что же?

Осмелимся предположить, что этой интимной, сугубо личной причиной, повлекшей за собой грандиозную внешнеполитическую перестройку, был захват англичанами Мальты в том же роковом 1800 году. Ведь Мальта— пустынный островок в Средиземном море, неподалеку от французских берегов— с 1525 года была прибежищем мальтийского ордена Св.Иоанна Иерусалимского. Когда после захвата Мальты англичанами мальтийские рыцари, разыграв совершенно театральное действо, в пропыленных каретах и одеждах прибыли к Павлу и попросили у него крова, обещав сделать его Великим магистром ордена, Павел, с одной стороны, был необычайно польщен, с другой— его рыцарское чувство было оскорблено в самой своей глубине.

Драгоценные детские мечтания императора были грубо растоптаны.

Еще в детстве юному Павлу зачитывались истории про орден мальтийских кавалеров. «Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии свой флаг адмиральский, представлять себя кавалером Мальтийским», — писал в дневнике учитель юного ПавлаС. А.Порошин. И далее: «Представлял себя послом Мальтийским и говорил перед маленьким князем Куракиным речь…» ³⁵⁸ Учителю не откажешь в проницательности, во всяком случае, он совершенно верно делает вывод, что угнетенность и униженность будущего царя, обида на мать во многом компенсировались воображением, в котором немалое место занимали рыцари, объединенные в некий «дворянский корпус»…

Сами того не ведая, захватив Мальту, англичане попрали самые драгоценные детские мечты русского императора. Но опа-а-асно так грубо тревожить сокровенное сильных мира сего!

VIII

В марте 1800го Павел высылает из России лорда Витворта. Отношения с Англией разорваны. Таким образом выбор— либо война с Францией, либо война с Англией— одназначно решен в пользу французов против Англии. Павла как будто и не волнует, что Наполеон в это время— всего только Первый Консул, а не император: «Он делает дела, и с ним можно иметь дело» ³⁵⁹, — решительно заявляет царь. Отныне тот, кто выиграет время, решит судьбу России. Павел не понимает этого. При всей своей подозрительности он не догадывается о заговоре против себя до самых последних своих дней. Все лето 1800го заговорщики без устали плетут смертельную паутину, а заграничные курьеры того времени так медлительны!

Однако после «летних каникул» император приступает к решительным действиям.

Едва вернувшись в Петербург, царь объявляет эмбарго на все английские товары, тем самым предвосхищая политику «континентальной блокады», при помощи которой позднее будет пытаться удушить английскую экономику Наполеон.

Растопчин расписывает Павлу блистательные перспективы союза с Францией.

Война с Англией неумолимо приближается.

13 ноября 1800го составлены две «инспекции» для грядущей кампании. Предполагаемым полем военных действий избирается Германия. Русская армия по этому плану делится на три части и изначально занимает позиции в Брест-Литовске (главнокомандующий— Пален); Луцке (М. И.Кутузов) и Витебске (Н. И.Салтыков) ³⁶⁰.

4 декабря заключен военный союз со Швецией.

16 декабря оформляется союз всех скандинавских стран против Англии. В поощрение союзникам Дании обещан Гамбург; Швеции— Любек; Пруссии будет предложено занять Ганновер (вассально связанный с Англией), а в случае ее отказа эта область отходит Франции.

18 декабря происходит разрыв с эмигрантским двором Людовика XVIII и высылка его из страны, в этот же день Павел со специальным дипломатическим представителем царя Спренгпортеном отсылает свое первое послание Наполеону.

Наполеон, не дождавшись письма Павла и не зная о нем (что за век? ни телефона, ни телеграфа на худой конец!), на несколько дней раньше, 10 декабря, сам пишет послание русскому царю, предлагая ему союз, «при котором оружие выпадет из рук Англии, Германии или других держав», и делает первые намеки относительно совместного раздела Азии.

Как только письмо русского царя доставлено в Париж, при дворе Наполеона мгновенно оценивают ситуацию: «Раздел мира между Дон Кихотом и Цезарем!» ³⁶¹

Павел, получив депешу от Первого Консула, тоже не скрывает радости: пробил, пробил час его, императора Павла I, торжества! Осталось уладить лишь кое-какие мелочи— вопрос о Мальте (которую Наполеон хотел оставить за собой), Египте, целостности Неаполитанского, Баварского и Вюртембергского королевств (дорогих Павлу)— и пред Россией преклонит голову и двоедушная Англия, и Австрия, которую в запальчивости Павел называет «слепой курицей». Идея же азиатского похода вдруг взрывается таким количеством точных, выверенных подробностей, как будто она давно созрела у Павла и только ждала часа, чтобы явиться во всех деталях: во всяком случае, Наполеон явно не ожидал, что Россия примет идею азийского похода так близко к сердцу, а главное, поставит ее исполнение в разряд технических вопросов, которые все будут решены к маю 1801го…

Наполеон не знает (он только может догадываться по донесениям посланных в Санкт-Петербург шпионок), сколь шатко положение Павла. Для того, чтобы составить военный союз между Россией и Францией нужны, по крайней мере, месяцы. Для того, чтобы созрел и «сработал» заговор, — мы знаем точно— ровно два месяца и 11 дней. Как писал блестящий историк вопроса Н. Я.Эйдельман: «Каждый день все опаснее для монарха. И все рискованнее для заговорщиков» ³⁶². Заговорщики вовсю вербуют сторонников. Вербовка осенью 1800— зимой 1801 года обычно совершалась на званых обедах: оттого угрюмый, безлюдный павловский Петербург на переломе века вдруг озаряется огнями празднеств. Вербовали «участников», «исполнителей», «посвященных»— узкий круг генералов, офицеров гвардии, сенаторов; гораздо шире— необходимый круг «сочувствующих»— тех же гвардейцев и просто военных, «вольнолюбцев» из штатских; наконец, точно так же вербовали и еще одно немаловажное лицо во всей этой истории— престолонаследника, сына Павла, будущего императора Александра I…

В конце 1800 года планы заговорщиков чуть не разрушила «госпожа Бонейль», шпионка Наполеона, которой удалось скомпрометировать и выбить из рядов заговорщиков одну из заглавных фигур, стоящих у колыбели заговора, — англофила графа Панина. 17 ноября разжалованный Панин выслан из Петербурга, но его удаление— всего лишь одна из «опал» государя: заговор так законспирирован, что даже шпионки Бонапарта о нем не догадываются…

В то же время другая шпионка Наполеона, госпожа Шевалье, добившаяся благорасположения знатного вельможи Кутайсова и самого Павла, угодила в сети Палена, которому через нее удалось-таки то, что не удавалось напрямую: оклеветать Растопчина, представив его царю как «обманщика, ведущего двойную игру». В решающий момент переговоров между Павлом и Бонапартом— 20 февраля— Растопчин, больше всего сделавший для этого союза, внезапно уволен от всех дел, а его должность в коллегии иностранных дел с сохранением должности санкт-петербургского генерал-губернатора перешла в руки главной фигуры заговора, «ферзя»: графа П. А.Палена. «Растопчин проиграл— себя и своего императора» ³⁶³, — так расценивает эту комбинацию Эйдельман. Последнее серьезное препятствие на пути заговора было устранено.

IX

Однако дело еще не было кончено: из очередного письма Павла Наполеон узнает подробности своего плана «раздела Азии», который в переработанном императором Павлом виде оказывался не чем иным… как планом похода на Индию, отправленным для согласования и «апробирования» в Париж.

По этому плану Наполеон должен был бы собрать 35тысячный корпус под командованием одного из прославленных генералов (Павел настаивал на кандидатуре Массена, разбившего австрийцев при Цюрихе) и по Дунаю направить его через Черное море в Таганрог (русский порт на Азовском море). Оттуда— пешим ходом до Царицына, оттуда— по Волге— до Астрахани. Оттуда— на судах через Каспийское море (недоступное для флота англичан) в Астрабад (ныне Горган, персидский город близ юго-восточного берега Каспия), где французов уже поджидал бы заранее доставленый туда 35тысячный русский корпус. Маршрут франко-русской армии спроектирован был на Герат («ключ к Индии»), затем— к Ферраху и через Кандагар к правому берегу Инда. Как и в египетском походе, в армии должны были находиться инженеры, художники, ученые, воздухоплаватели и пиротехники; составлены были соображения также о подарочных тканях и празднествах, которыми следовало влиять на умы азиатских народов… Выступление французских войск было запланировано на май, весь переход с берегов Рейна к Инду был рассчитан максимум на пять месяцев, следовательно, не позже чем в конце сентября 70тысячный франко-русский корпус должен был, как снег на голову, обрушиться на англичан… В дополнение к этим мерам Павел велел оснастить на Камчатке три фрегата и отправить их в Индийский океан для отпора английскому флоту…

В середине XVIII столетия Франция в результате кровопролитных войн вынуждена была уступить Англии Канаду и все свои владения в Индии. Вернуть их с помощью России— о таком Первый Консул и не помышлял! План Павла казался чересчур уж смелым… Первые вопросы Наполеона отдают даже робостью: «Пропустит ли султан корабли по Дунаю?» Однако скоро он входит во вкус и делает контрпредложения: задействовать в движении на восток «египетский корпус», который зимой 1800/1801 еще не капитулировал и если бы план был приведен в исполнение, очевидно, сыграл бы в нем свою роль.

Советский историк С.Окунь, глубокий знаток проблемы, оценивал павловский замысел очень высоко: «Нельзя не признать, что по выбору операционного направления план этот был разработан как нельзя лучше. Этот путь являлся кратчайшим и наиболее удобным. Именно по этому пути в древности прошли фаланги Александра Македонского, а в 40х годах XVIII века пронеслась конница Надир-шаха. Учитывая небольшое количество войск в Индии, союз с Персией, к заключению которого были приняты меры, и, наконец, помощь и сочувствие индусов, на которые рассчитывали, следует также признать, что и численность экспедиционного корпуса была вполне достаточной…» ³⁶⁴

Наполеон, взвесив все «за» и «против», пришел к подобным же выводам и отослал в Санкт-Петербург своего адъютанта Дюрока с подтверждением своей готовности участвовать в походе, но когда Дюрок в конце марта прибыл в столицу империи Российской, императора Павла Петровича уже не было в живых. Официальная версия гласила: «Скончался апоплексическим ударом». В городе еще ходили слухи о гигантском английском флоте, который вошел или готов войти в Балтийское море через Зунд— пролив между Данией и Швецией, но приказ проверить эти слухи и при необходимости «поставить командующего английским флотом в известность о происшедших переменах» отдавал уже новый царь— император Александр I.

X

Таким образом второй российский поход на Индию, будучи детально проработанным теоретически, так и остался мечтой, своеобразным историческим казусом, который был очень быстро вплетен в серию анекдотических слухов о «сумасшедшем императоре». Единственное, что делало этот поход, несмотря ни на что, реальным, была (тоже очень скоро вошедшая в разряд исторических анекдотов) отправка Донского казачьего войска в «поход на Индию». В нашей ситуации она звучит как преждевременный выстрел, фальстарт или осечка сигнального пистолета, ибо приказ о выступлении генерал Орлов, атаман Донского казачьего войска, получил уже 12 января, явно вне связи с последующими очень тщательными и выверенными по времени проработками. Казакам предписывалось в течение месяца с территории Войска Донского достигнуть Оренбурга, а оттуда в три месяца «через Бухарию и Хиву на реку Индус». Приказ по форме и по содержанию был самым что ни на есть «настоящим»: казакам предписывалось, в частности, торговые заведения Англии в Индостане разорить, «а угнетенных владельцев освободить и землю привесть России в ту же зависимость, в какой она у англичан, и торг обратить к нам». Можно себе вообразить, что казаки были посланы в Индию в качестве, так сказать, передового отряда, — хотя это мало сообразуется с «часовою механикой» всего индийского похода: во всяком случае, «на реке Индус» казаки должны был бы оказаться уже в начале лета 1801 года, за три месяца до подхода основных сил экспедиции. И это заставляет предполагать, что причина, вызвавшая «фальстарт» казаков, была не та, что подразумевается обыкновенно— тем более что ни в феврале, ни в марте, когда и общие, и даже частные детали этой экспедиции были ясны и Павлу, и Наполеону, никто не попытался остановить казаков, успевших ко времени убийства императора ускакать глубоко в киргиз-кайсацкие степи. Значит, приказ о выступлении казаков в Индию и задуманный Павлом «индийский поход» лежат в совершенно разных плоскостях.

В чем тут дело?

Екатерина II после Пугачевского бунта откровенно ненавидела казаков, называя их просто «вооруженными крестьянами». Павел не был бы самим собой, если бы не считал, наперекор своей матушке, что это не так. Казаки были в его Гатчинском потешном воинстве, и один из них, Евграф Грузинов, дослужился до чина полковника, причем пользовался редким благорасположением императора. Это его и подвело. В 1798 году Павел пожаловал Грузинову тысячу душ в Московской и Тамбовской губерниях, но тот, к изумлению царя, решительно отказался от принятия подарка. То был, как пишет Н. Я.Эйдельман, акт чисто казацкой независимости: нежелание быть одолжену сверх меры и за то поступиться вольностью.

Однако отказ от царской милости вызвал у Павла припадок ярости: нимало не скорбя, он заточает своего соратника-гатчинца в Ревельскую крепость, а затем вместе с братом ссылает под надзор на Дон, где осенью все того же, рокового, 1800 года и разразилось, как гром среди ясного неба, «дело Грузиновых». Первым был допрошен Петр Грузинов, отставной подполковник; он заявил, что «не слушает ни генералов, ни фельдмаршалов», за что был тут же арестован. Узнав об аресте брата, Евграф Грузинов разразился «самыми поносными и скверно-матерными словами», да «коснулся при том, произнести такое же злоречивое изречение и к имени императорского величества, что повторял неоднократно». Будучи после этих заявлений неоднократно допрошены с пристрастием, братья от слов своих не отреклись, так что вызвали у следствия глубокое недоумение: как мог Евграф Грузинов, «человек пугачевского склада», так долго находиться при государе? Ответа не было. Но крамола, которой еще не видывала и не слыхивала павловская Россия, — была. Так, идеалом управления страной был, по Грузинову, «всеверующий, всезнающий, премудрый, всетворящий, всевластительный, всесословный, преблагой, пресправедливый, всесвободный Сенат». «Эта формула, — читаем у Н. Я.Эйдельмана, — имитирующая атрибуты Бога из Катехизиса и по сути близкая к пугачевским «неистовым манифестам», дополняется заявлениями Е.Грузинова: «Я не так как Пугач, но еще лучше сделаю».

Разумеется, оба брата были, по выяснении дела, в октябре 1800го казнены в Черкасске. Но что было делать с крамолой? Павел, убежденный, что «в России нет важных лиц, кроме того, с которым я говорю, и пока я с ним говорю», не знал, что делать с такими вот неохватным и дерзким самовольством. Выходило, что дворянство боится его, а казаки— нет. Крамола внутри каждого, и она неизживаема. Что делать? Посылать войска на Дон нет повода. И тогда является мысль— услать всех казаков, в количестве 30 тысяч, со всей их крамолой, за тридевять земель, на край света— чтобы там, на том неведомом краю, они бы, лучше всего, и сгинули. Так казаки получают «преждевременный» приказ о выступлении в Индию и, таким образом, попадают в историю «индийского похода»…

XI

История союза Павла с Наполеоном, замысел совместного «индийского похода»— широкие врата, в которые так и рвется проскочить любопытство с бесконечными вопросами: а что было бы, если? Но заигрывание с сослагательным наклонением в истории— бессмысленно, и не только потому, что навряд ли раздел мира между «Дон Кихотом» и «Цезарем» мог бы быть равноправным. Вообще сомнительно, чтобы такая химера, как союз двух самовластных государей, была жизнеспособна. К тому же век Павла неудержимо подходил к концу: ведь, помимо сослагательного, история имеет еще изъявительное и даже повелительное наклонения. Не кто-нибудь, а история повелела ему: «Умри!» И против этого веления бессильны были любые союзы, перемены приближенных, казни, о которых, уходя спать в последнюю ночь своей жизни, говорил император… Россия изжила Павла. За четыре года он расчистил «тяжелую, старушечью, удушливую атмосферу последнего екатерининского времени» (А. И.Герцен) ³⁶⁵, но дальше, со своим романтическим, но отнюдь не просвещенным абсолютизмом, становился против логики необходимого стране движения— и прежде всего развития культурного, этического, гражданского… Россия при Павле до конца прожила историю своего рабства, и в конце концов, выяснилось, что она этого рабства не хочет. Задержись Павел на троне— и вся история пушкинского и декабристского просвещения не состоялась бы, не было бы ни великого духовного подъема 1812 года, ни декабрьского выступления 1825го. Вся духовная история России исказилась бы…

Мы отклонились от темы, но следует все же добавить к сказанному несколько слов, потому что сюжет еще не исчерпал себя. Совместный русско-французский поход на Индию не состоялся de facto. Для русских и для французов, очень скоро встретившихся лицом к лицу на полях сражений, это быстро стало очевидным. А вот Англия восприняла случившееся совершенно иначе: для нее сам замысел был равен исполнению. Поэтому после окончательной победы над Наполеоном в 1815м Россия, которую историческая логика XIX столетия все дальше вовлекала в азиатские дела, стала врагом № 1 Англии на Востоке. И хотя «индийская тема» в российской политике была в XIX веке полностью исчерпана ³⁶⁶, это противостояние России и Англии на Востоке имело разветвленное продолжение в открытой и тайной дипломатии, торговоразведочных «экспедициях», заказных убийствах и открытых столкновениях: самым мощным была Крымская война, начатая в 1853 году Англией, Францией и Турцией для «окорота» России по всему фронту. Продолжается это противостояние России и Запада и теперь, но это— уже не область исторических курьезов, а текущая политика, о которой мне, признаться, не хочется говорить.

XII

С легким сердцем возвращаюсь я из путешествия во времени: смыслы, тем более смыслы колониальных завоеваний, «приобретений», военных интриг, кампаний и побд— кажутся мне очень примитивными и в принципе сейчас уже неважными. Чего-то другого ждет от всех нас новый век. Первобытное мышление «текущей политики» со всеми ее «государственными интересами», выхолощенными представлениями о человеке и возможном для человека счастье, становится просто непереносимым. Я бы хотел думать о земных проблемах с тою же степенью чистой веры в торжество человеческого разума, которая присутствует в футуристических утопиях Жака Фреско. И с той же ответственностью за перемены, которой отмечена жизнь Шри Ауробиндо ³⁶⁷. Индия, по счастью, так и осталась для России мечтой. Только в пространстве мечты мог возникнуть захватывающий художественный и духовный проект Николая ³⁶⁸ и Святослава ³⁶⁹ Рерихов. Для сотен— или тысяч?— или десятков тысяч?— счастливчиков мечта смогла превратить завоевание Индии в духовный поиск, связанный с практикой йоги, погружением в буддизм или в еще более древнюю индийскую мудрость. Или в музыку. Мечта!— какой, в самом деле, простор для музыки после бесконечных военных маршей, слаженного боя солдатских сапог, грома орудий и хрипа раненых, которые услаждали слух честолюбцев минувших веков! Tala Rasa Ranga ³⁷⁰. Однажды в Тбилиси, в крошечном саду, прикрытом виноградными лозами, мне удалось извлечь несколько звуков из индийского ситара— и это прикосновение к Индии под черным звездным небом Грузии было воистину волшебно… Индийский бог Сома курился в сознании струйкой терпкого дыма, красное вино домашней выделки, врезанное в стекло, как драгоценный гранат, кусок сыра и помидор составляли центр празднества, которое рождалось, как чудо жизни, музыки, любви и дружбы, на языке которой так прекрасно умеют говорить грузины…

ХАЗАРСКИЙ ЛАБИРИНТ

I

Книга Милорада Павича «Хазарский словарь» по мере перевода ее на разные языки неожиданно сделала массовым интерес к «открытой» им волшебной стране— Хазарии— прежде занимавшей умы лишь очень небольшого числа специалистов. Владения Хазарского каганата— могущественной «кочевой империи» раннего Средневековья— простирались от дельты Волги до Крыма и Днепра, но, однако, о хазарах мы знаем из византийских, армянских, русских и арабских летописей, но почти ничего от них самих. Мастерски выстроенный роман-лексикон действительно производит впечатление грандиозной литературной реконструкции некоего «словаря словарей», где сведены воедино все известные христианские, мусульманские и еврейские сведения о таинственной стране хазар, воспоминания о которой нет-нет да и всплывают в литературной памяти— то в «Песне о вещем Олеге» Пушкина, то в романе Павича.

Археология занялась хазарами сравнительно недавно— лишь в середине минувшего века. До этого долгое время казалось, что сама страна хазар канула в безвозвратное прошлое, не оставив по себе никакой запечатленной в материи памяти— ни развалин, ни летописей, ни произведений искусства, ни даже могил. Так что Павич знал, где можно выпустить на волю свою фантазию. Побывав впервые в Астрахани, я с изумлением узнал, что на самом деле никто даже не знает, где была хазарская столица— Итиль. Почему-то это потрясло меня больше всего: я рассчитывал увидеть если не развалины стен, то хотя бы какие-то валы, по которым можно бродить, тем более что нечто подобное было обозначено на подробной карте Астраханской области на одном из волжских островов под туристически-прямолинейным названием: «развалины городища Итиль».

Я вышел на археологов, которых занимал тот же вопрос. Они посмеялись:

—Вы не первый, кого это потрясает. Впрочем, если хотите, позвоните месяца через два.

—А что будет месяца через два?

—Вот тогда это и выяснится…

II

Путешествия из города в город или с континента на континент с томиком любимого автора в руках давно уже стали традицией. Но, взяв книгу Павича в качестве путеводителя по Хазарии, рискуешь попасть впросак: там можно обнаружить все что угодно— историю доктора Исайло Сука и его убийства, небылицы о подкреплении мужской силы ядовитыми грибами, строфы прощального слова еврея из «жидиады» и построение пальцев на грифе лютни при исполнении «пестроряда шайтана»— но только ни слова о Хазарии и о том, где ее искать, высадившись, скажем, на станции «Астрахань-пасс.», в самом сердце Хазарского каганата.

Аврам Бранкович, один из любимых персонажей Милорада Павича, родился в 1651 году в Трансильвании, хотя семья его пришла в придунайские страны откуда-то с юга, усвоив шесть языков, меж коими отмечены русский, еврейский и турецкий. Спустя тридцать восемь лет средь битвы с турками он, спящий, был заколот юношей с одним седым усом и стеклянными ногтями, в тот момент приснившимся ему. Павич приписывал хазарам способность видеть сны, которые сбываются наяву. Передача этого генетического признака по наследству продлевает историю хазар до наших дней.

Аврам Фиркович, возможно не имеющий никакого касательства к герою Павича, а возможно являющийся его прототипом, родился и жил в Крыму и никогда не участвовал, тем более спящим, в битвах между сербами и турками, чем и обеспечил, вероятно, свое долголетие. С Бранковичем, персонажем «Хазарского словаря», безусловно, роднит его страсть к собиранию редких книг и манускриптов, посвященных Хазарии. До конца своей жизни Аврам Фиркович прожил в старинном, XVIII столетия, доме в бывшей— и тогда уже почти всеми покинутой— столице крымских караимов, Чуфут-Кале. А когда в 1875 году он почил в бозе, среди собранных им по миру рукописей, помимо разной давности манускриптов пятикнижия Моисеева обнаружилась копия ответа хазарского царя Иосифа видному еврейскому сановнику на службе у кордовского халифа Хасдаю ибн-иль Шафруту. Письмо было написано в Х веке, когда Кордова, как и другие области Испании, была под властью арабов. Впервые эту переписку опубликовал в 1577 году в Константинополе изгнанный из Испании Исаак Акриш. С тех самых пор подлинность ее вызывала сомнения, несмотря на наличие второй, «оксфордской» рукописи. Гонения на евреев в Европе как раз набирали силу, и кто мог поручиться, что им не взбрело в голову— хотя бы и в прошлом!— намечтать себе чуть ли ни целую имерию где-то на волжских берегах? Однако обнаружение еще одного— расширенного— варианта переписки и сличение трех текстов подтвердило, что подлинность документов неоспорима, а следовательно, испанские евреи еще в Х веке нащупывали в Поволжье обетованное им царство, откуда воссияет свет и начнется распространение «истинной веры» по всему миру…

Ответ царя Иосифа начинается с традиционых изъявлений благосклонности к собеседнику, а заканчивается чудной поэтической недомолвкой: «Ты еще спросил меня относительно «конца чудес». Наши глаза устремлены к…»

К чему? К небу? К Богу? К пустыне? К ветру? К морю? К реке? К восходу? К закату?

III

Вся сложность изучения хазарского вопроса для современных ученых заключена в том, что до самых недавних пор непонятно было, какие исторические памятники принадлежат собственно хазарам. Весь список «хазарских древностей» (находок, которые ученые однозначно приписывают хазарам) исчерпывается несколькими десятками наименований, из которых наиболее знаменит ритуальный ковшик с изображенными на нем сценами мифической битвы, несколько реликвариев с богатыми сказочно-мифологическими изображениями, кирпич из крепости Саркел с планом святилища-лабиринта, каменная плита с рунической надписью на ней и еще несколько подобных, но только гораздо более коротких и отрывочных надписей на черепе быка и осколках посуды… Хазарские руны похожи на тюркские, хорошо известные по Сибири и Прибайкалью, но, в отличие от последних, они до сих пор не расшифрованы, ключ к хазарскому языку не найден, и все «послания» хазар остаются немыми для нас. Что же касается могил… «Определенно хазарскими» ученые признают подкурганные захоронения с опоясывающими их ровиками. Курганов таких сотни, и находят в них классический для погребения воина-кочевника набор: останки коня, сбруи, доспехов, оружия.

Но в 1960 году в дельте Волги было обнаружено погребение, очень отличающееся от захоронений всех известных кочевников, признававших над собою власть хазарского кагана: то была могила мужчины с серьгой в ухе где, помимо скелета был найден еще нож и кувшин с рифлением и лощением, непохожий на все, найденные на Волге до тех пор.

Затем были найдены странные захоронения на «Маячном бугре» неподалеку от Астрахани. В них также совершенно отсутствовали черты кочевого погребального обряда. Не было ни сбруи, ни седел, ни оружия, ни стремян, зато были виноградные косточки, семена дыни, проса, рыболовные крючки, нож для обрезки винограда, кочедык для плетения сетей… Такие захоронения мог делать только оседлый народ, круг занятий которого незачем и объяснять: находки говорят сами за себя. Так кто же были хазары— исконные оседлые обитатели низовий Терека и Волги или пришельцы и кочевники? Для того чтобы ясно ответить на этот вопрос, надо взглянуть на проблему с помощью широкоугольной оптики: то есть рассмотреть уцелевшие памятники в возможно более широком контексте.

IV

Первым хазар упомянул сирийский летописец Захарий Ритор в середине VI века. К этому времени в истории стран Азии произошли важные события. Огромные территории подпали под власть Тюркского каганата— исполинской «кочевой империи», раскинувшейся на степных просторах от Китая до Волги. Тюркский каганат недолго просуществовал в притязаниях на все стороны света: со временем он распался на западный и восточный. Восточный— со ставкой на Балхаше— породил впоследствии многочисленные тюркоязычные народы Средней Азии. А с Западным вышло совсем не так просто. Как и все молодые и переполненные энергией народы— а хазары были, собственно, одним из тюркских племен— они занимались не столько скотоводством, сколько грабежом, совершая регулярные набеги на Закавказье и Крым. Так они и попали в поле зрения летописцев. Кроме того, во время этих набегов они не могли не повстречаться с народом, обитавшим на островах волжской дельты, который и оставил после себя древние могилы земледельцев и рыболовов. По-видимому, этот народ позже был попросту ассимилирован хазарами, но полностью не исчез, ибо и гораздо позже, в арабских летописях, упоминалось, например, что «хазары не производят ничего и не вывозят ничего, кроме рыбьего клея». Вряд ли варить рыбий клей стали бы воинственные тюрки. Скорее это все те же жители дельты, о которых даже в летописях не осталось следа. Лишь несколько странных погребений…

Византия— на примере своих крымских владений— мгновенно оценила опасность, исходящую со стороны новых «хозяев степи», и поспешила уже в 579 году заключить с ними союз и направить агрессию хазар через Закавказье на Иран, своего давнего врага. Первый прорыв хазар в Закавказье через Дарьяльское ущелье закончился неудачно: персы разбили их при Герате, чем надолго охолодили их пыл. Однако хазарам приглянулась плодородная долина Терека, и они «зацепились» там, воздвигнув крепость Семендер недалеко от современной Махачкалы. В 627 году они разгромили Дербент— пограничную крепость, тогда принадлежавшую персам, штурмом «в лоб» взяв его неприступную стену. Древнеармянский историк Моисей Каланкатуаци был очевидцем этого штурма и описывает хазар с нескрываемым омерзением: «…видя страшную опасность со стороны безобразной, гнусной, широколицей, безресничной толпы, которая в образе женщин с распущенными волосами устремилась на них, содрогание овладело жителями, особенно при виде метких и сильных стрелков, которые как бы сильным градом одождили их, и как хищные волки, потерявшие стыд, бросились на них и беспощадно перерезали их на улицах и площадях города… Как огонь проникает в горящий тростник, так входили они в одни двери и выходили в другие, оставляя там деяния хищных птиц и зверей…» В тот же год византийцы и хазары осадили Тбилиси. Грузины вынесли на стену тыкву и нарисовали на ней лицо кагана: вместо бровей— тонкие черточки, подбородок голый, редкие волосы на усах, ноздри— шириной в локоть, — и кричали: «Вот царь ваш!»

Впрочем, все эти события происходили, собственно, еще в дохазарской истории. Механизм ее был взведен далеко от тех мест, куда хазары совершали свои набеги. В 659 году арабы с благовестом новой веры вторглись в Согдиану, сокрушив не только Персию, но и Западно-Тюркский каганат со ставкой на озере Балхаш, а китайцы, захватив Джунгарию, отрезали хазарам путь на восток: поэтому тюркский каган из царственного рода Ашина вынужден был бежать за Волгу. Так хазары обрели новую родину, а на исторической карте появилось то, что, собственно, и принято называть Хазарией. Власть кагана признавало все тогдашнее население степи: многочисленные тюркские племена и племена будущих финно-угров (например, венгров), а также жители кавказских предгорий— хуны (аварцы) и аланы. Булгары, огузы, венгры, печенеги и другие народы, населявшие каганат, прошли через него, как сквозь золотое сито, лежащее в потоке времени, на которое эти народы налипали, влекомые течением истории, чтобы потом, увлекаемые силой того же течения, отлипнуть от сита, прихватив несколько крупинок золота, первые навыки культуры, и пуститься в собственное историческое странствие, которое для одних оказалось достаточно успешным и продолжительным (как, например, для венгров), а для других, как для половцев,закончилось налетом из разверстых степей первых монгольских отрядов.

V

Предание гласит, что во дворце великого иранского шаха Хосрова Благословенного стояли три гостевых трона— для императоров Византии, Китая и хазарского кагана. В книге византийского императора Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора» также предписывалось послания хазарскому кагану запечатывать специальной золотой печатью. И то была не лесть, а политика: хазары занимали стратегическое положение меж Волгой и Черным морем, и главная хитрость была в том, чтобы сохранить с каганом добрые отношения и тем самым обезопасить себя от подвластных ему кочевников. И хотя хазарский каган сам был варваром и язычником, как и все тюрки, поклонявшиеся небесному богу Тенгри, с ним вынуждены были считаться. Извивы внутренней и внешней политики дважды вынуждали претендентов на византийский престол заключать символический брак с хазарскими принцессами. Один такой союз вышел вполне удачным и привел к воцарению в Константинополе императора Льва IV (правил в 775–780), известного под именем Лев Хазар. Этим событием было отмечено завершение целого периода не только хазарской, но и мировой истории, ознаменованного арабской экспансией. Как это ни странно, Хазарии пришлось защищать Византию не от степняков, а от совершенно неизвестного прежде грозного противника. За какие-нибудь тридцать лет после смерти пророка Мухаммада воины ислама захватили Сирию, Египет, Месопотамию, Иран и взяли Византию в стальное полукольцо. Единственными союзниками греков в борьбе с арабами оказались хазары. В 652 году арабы через Дарьяльское ущелье дошли до Дербента и взяли его, намереваясь превратить в северный оплот ислама; они также пытались взять старую хазарскую столицу Беленджер, но хазары отбили их нападение. Сейчас не время судить, заслуженно или незаслуженно хазарам приписывается роль главного фактора, помешавшего распространению ислама на север. Арабо-хазарские войны продолжались без малого сто лет, и именно они позволили Византии удержать свои владения в Малой Азии и сохранить статус великой державы. Для хазар войны эти закончились поражением, хотя порой удача, несомненно, баловала их. Особенно обнадеживающим было начало VIII века, когда воинству кагана удалось в очередной раз взять Дербент и на целый год перенести военные действия сначала на территорию нынешнего Азербайджана, а потом в Армению. В 730 году хазары разбили арабов в битве при Ардебиле и прошли половину пути до Багдада: таких поражений арабы просто еще не знали. Конец войны, возможно, виделся хазарам в радужном свете, но тут и случилась одна из тех неожиданностей, которыми так богата история. В 737 году сильная арабская армия вновь водрузила знамя ислама в Дербенте и вторглась в Хазарию. Семендер и Беленджер были стерты с лица земли, каган признал себя побежденным. Арабские источники утверждают, что условием мира было принятие каганом мусульманства. Стараясь обезопасить себя от обязательств, данных победителям, каган вынужден был спрятать свою столицу в кроне Волжской дельты. Так возник Итиль.

Тут и начинается одна из самых сложных в хазарской истории партитур: вопрос о принятии хазарами иудейской веры. Доподлинно об этом известно чрезвычайно мало, зато «мифология» вопроса чрезвычайно обширна, тем более что он и по сей день не утратил некоторой идеологической заостренности. Писатель Артур Кёстлер благодаря хазарам изобрел панацею от антисемитизма, именно к хазарам возведя начало восточноевропейского еврейства. По крови хазары не семиты, значит, не семиты и их отдаленные потомки, значит— бессмыслен и антисемитизм. И это лишь одна из умозрительных концепций, воздвигнутых на базе «хазарского иудаизма». Ряд историков вслед за Львом Гумилевым считают, что принятие иудаизма не только изменило природу власти в каганате, но и привело его в конечном счете к гибели. Другие ученые видят в этом разумный и целесообразный шаг: если бы каган принял ислам, он оказался бы вассалом халифата, приняв христианство— стал бы вассалом Византии. Но откуда каган древней тюркской династии Ашина узнал об иудейской вере? Кто преподал ему и Тору, и Талмуд? Разумеется, это должны были быть евреи. Но откуда на Волге евреи в конце VIII века? О, бесконечные хазарские вопросы!

VI

Знаменитое письмо хазарского царя Иосифа было ответом видному еврейскому сановнику, служащему у кордовского халифа. Поскольку сановника более всего интересовало, правда ли то, что он услышал от купцов— а именно, что на Востоке существует могучее иудейское царство, а следовательно, царь и армия, готовая выступить в поход за освобождение евреев от плена и гонений, — царь Иосиф прежде всего рассказал историю обращения Хазарии в иудаизм. Он пояснил, что хазары происходят от «сынов Иафета», т. е. не являются семитским народом, и приняли иудаизм добровольно при царе Булане («Булан» по-тюркски— Лось) после того, как тому дважды во сне явился ангел и повелел выстроить храм истинной веры. Далее повествуется о победоносных походах, которые, якобы, вел Булан для того, чтобы добыть золото и серебро для построения храма. Законы жанра требовали не только ангела и победоносных войн, но и традиционного спора о вере. И о таковом было рассказано: иудейский раввин переспорил и христианского «епископа», и мусульманского проповедника, обратившись сначала к христианину, а потом к мусульманину с единственным вопросом: какую веру он считает более истинной— веру пророков или веру оппонента. Христианин сказал, что вера пророков более истинна, чем мусульманство, мусульманин же признал ее более истинной, чем христианство. Таким образом каган убедился, что даже противники считают веру пророков наиболее истинной, и выбрал иудаизм.

Все сказанное должно было необычайно вдохновить далекого автора письма к царю. Тогда вся еврейская история была полна легенд о потерянных после вавилонского пленения еврейских коленах, которые якобы существуют где-то там, за мифической рекой, и придут в конце времен, чтобы собрать евреев, рассеянных по земле. Хазарское царство в этом смысле естественно воспринималось как заря новой эры.

Евреи жили в Хазарии давно. В начале VI века, после резни, связанной с гражданской войной в Иране, некоторая часть евреев бежала на Кавказ и осела, как и хазары, на Тереке еще до начала истории Хазарского каганата. Поселенцы мирно пасли скот, стараясь не ссориться с соседями, и исповедовали свою веру, о которой мы знаем лишь то, что она была крайне упрощена. Один из древнееврейских источников, известный как «кембриджский аноним», называл их евреями колена Симова, позабывшими веру предков. О хазарах той поры он сообщает, что те жили «без закона и без письма». Евреи-переселенцы, как сообщает аноним, «породнились с жителями той страны, и смешались с язычниками, и научились делам их».

В «Хазарской книге» Иегуды Галеви рассказывается, что, решив принять иудаизм, царь Булан поведал о своих видениях своему «визирю» и они вместе пошли в пустынные горы и нашли пещеру, «в которой некоторые из иудеев праздновали каждую субботу», там они открылись им, приняли их веру и совершили обрезание; мало-помалу они открыли свою тайну всем приближенным, а когда сторонников новой веры стало много, они «осилили» стальных хазар и заставили их принять иудаизм. Когда это произошло, неясно. Называемая в комментариях к «еврейско-хазарской переписке» цифра— 740 год— кажется правдоподобной. О том, какой иудаизм восприняли вчерашние язычники, можно лишь строить предположения. Несомненно, эта вера очень отличалась от правильного раввинистского иудаизма, что признает и царь Иосиф, сообщая в своем письме, что только внук Булана, царь Обадия, «поправил царство и утвердил веру надлежащим образом и по правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили ему 24 книги священного писания, Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв…» В конце концов хазары обрели, надо полагать, «правильную» веру. Гаон Саадия (882–942), возглавлявший талмудическую академию Багдада, неоднократно в своих писаниях упоминает хазар; в частности, он рассказывает об одном месопотамском еврее, отправляющемся в Хазарию на поселение, как будто это случалось чуть ли не ежедневно… Авраам ибн-Дауд сообщал, что в Толедо ему доводилось видеть потомков знатных хазар, «которые были ученые (талмудисты)…». Хазария, несомненно, обрела известность среди еврейства и вошла в еврейский мир, но в то же время на хазар поглядывали с опаской: «воинственные тюрки-иудеи казались, наверное раввинам невидалью, вроде единорога, подвергнутого обрезанию», — едко замечает Артур Кёстлер.

Тем не менее евреи, особенно купцы, с обнаружением «иудейского» царства на Волге, стали наведываться в Хазарию и селиться там. Они понимали выгоды местоположения Итиля, находившегося на самом перекрестье торговых путей— через Хазарию шли две торговые артерии: с Востока на Запад (одно из ответвлений Великого шелкового пути) и с Юга на Север, по Волге, в Великую Пермь, откуда юг получал драгоценные меха. Расселившись в городах, евреи занялись торговлей, к чему хазары способностей не проявили. От Красного моря до Китая было около 200 дневных переходов, а вокруг северного Каспия еще больше. Но северным путем тоже пользовались, так как в халифате Аббасидов восстания были делом заурядным.

Лев Гумилев, создавший целую теорию «еврейского переворота» в Хазарии, несомненно, ошибался в масштабах «еврейского присутствия». Красочно и даже убедительно написанная им картина Итиля как крупнейшего торгового города, не находит подтверждения в археологии. Среди тысяч предметов, найденных на нижней Волге (да и в хазарских поселениях на Тереке), еврейских, собственно, нет— ни украшений, ни амулетов, ни предметов культа. Больше того: здесь практически не находят арабских денег, что подтверждало бы гипотезу о том, что Итиль был великим торгом. Скорее он мог быть транзитной точкой на караванном пути, а все участие хазар в торговле сводилось главным образом к взиманию десятины. Однако, Итиль был все же настолько богатым городом, что мог покупать лучшие по тому времени военные доспехи из Ирана и Закавказья, приглашать зодчих для строительства крепостей из Византии и заказывать ювелирные украшения у лучших мастеров Азии. Повторилась ситуация со «скифским золотом»: скифы, никогда не занимавшиеся ювелирной практикой, делали заказы грекам на свои скифские украшения— и так возник знаменитый «звериный скифский стиль». Подобно этому родился «хазарский лотос», ременные пряжки с ликами, потрясающие золотые сосуды…

VII

Последствия смены веры были неоднозначны. Михаил Артамонов— общепризнанный научный авторитет по истории Хазарии— пишет о жесточайшей «гражданской войне» в Хазарии, о которой повествуют византийские хроники. Очевидно, родовая знать кочевых народов не хотела сдавать свои позиции и жить по новой вере. С принятием иудаизма изменился статус самого кагана: он стал «правителем без власти», символом, вокруг которого еще объединялись кочевые народы. Фактически же власть перешла к «беку». Артамонов пишет о том, что беком был и «царь Булан», от которого и произошла династия хазарских «царей». Родовая аристократия, недовольная тем, что «беки» превратили кагана «в бессильного сакрального царя», восстала против них. Прежде бек отвечал за набор ополчения и пополнение казны. Именно в интересах бека было упрочение городов, сосредоточение богатств в одном месте, развитие торговли, системы взимания дани с соседей: то есть некое плановое хозяйство, противостоящее анархии рискованных военных походов. Бек был заинтересован в передаче власти по наследству для ее стабилизации и в уменьшении роли старой племенной аристократии. В общем-то именно в интересах бека было принятие иудаизма, провозглашающего веру в единого Бога: предполагалось, что это сплотит массу племен, входящих в каганат. Но попытка создать в каганате более жесткую государственную структуру не удалась, а возможно, и не могла удасться на таком продувном месте, как поволжские и причерноморские степи, которые всегда были столбовой дорогой кочевников. Нам никогда не разобраться, что творилось в это время в степи. Но некоторые последствия известны: венгры ушли сначала в Поднепровье, а потом в Паннонию. Часть булгар откочевала с Волги на Дунай. Вслед за венграми в Европу устремилось и племя каваров. Эта часть населения каганата напоминала о далеком прошлом, когда хазары совершали первые набеги в Закавказье. Кавары слыли отважными воинами и великолепными мастерами по обработке металлов. Возможно, именно их предки по приказу кагана учились у грузинских мастеров изготовлению предметов из золота, серебра, железа и меди после взятия Тбилиси в 629 году. С каварами предание связывает клад, известный как «сокровище Надьинмиклош», обнаруженный в 1791 году около венгерской деревушки с тем же названием. В нем было 28 великолепных золотых сосудов Х века. Исследователь венгерских древностей А.Барта отмечал, в частности, что фигура «князя-победителя», который тащит за волосы пленного, и инкрустация на других кувшинах близки по стилю находкам в Нови Пазаре в Болгарии и в хазарском Саркеле.

Хазария изменилась. Раньше это была типичная «кочевая империя», связанная, как и все пластичные образования подобного рода, сетью династических браков, интересами общей безопасности и, по возможности, общей наживы, о чем должен был заботиться владыка своих подданных— тюркский каган. Теперь часть населения осела в городах, живя уже не войнами, а торговлей и земледелием. Степнякам трудно было принять такой образ жизни, так же как и новую, непонятную им религию. В результате города с оседлым населением и степь стали жить разной жизнью. Иудаизм приняла только хазарская верхушка, и теперь «царю», чтобы иметь под рукой верных воинов, недостаточно было, как прежде, кликнуть клич степнякам— пришлось нанимать наемников. Первыми в этой роли выступили гузы, откочевавшие на Волгу из дельты Сыр-Дарьи, где в IX веке их застигла настоящая экологическая катастрофа, когда река сменила русло. Но в конце концов, хазарские правители стали приглашать к себе наемников из Ирана, вернее, из двух маленьких горных княжеств севера, решив, что гузы значительно уступают в воинской доблести воинственным горцам. Разумеется, наемникам надо было платить. А поскольку приезжали они «на службу» с семьями, содержание их обходилось недешево. Откуда же брать для этого деньги? Начались войны, нацеленные на то, чтобы обложить данью соседние народы.

В их число— при постоянном расширении территорий для сбора дани— попали камские булгары, буртасы (по арабским источникам, народ, живший на бергах Волги от нынешнего Саратова до Казани), мордва, марийцы, вятичи, северяне и поляне. Славяне-поляне оказались последними в этом списке: до IX века хазары и славяне не встречались. Но уже в 834 году против славян на Дону хазары, пригласив византийских мастеров, построили крепость Саркел. Подъем вод Каспия в это время лишил хазар более чем половины возделываемых в дельте Волги угодий. Война со славянами за новые плодородные земли была бы, вероятно, неизбежна, но тут в историю, как всегда неожиданно, вломились незваные гости— викинги.

VIII

В IX и Х веках викинги— дружины морских разбойников из Скандинавии— терроризировали всю Европу. Викинги грабили Англию и Францию, викинги нападали на арабские корабли и мечтали о взятии Константинополя. Викинги— Аскольд и Дир— в 862 году пришли в Киев, и обнаружив, что славянская династия князей, основавших город, «сгинула», самозванно стали править в нем. Наконец, разведав путь до Волги, в 909 году викинги— в числе которых были, конечно, разбойники-ушкуйники из северной Руси— внезапно объявились в Итиле. Несомненно, натолкнувшись на большой и богатый город, они должны были бы разграбить его. Но этого не произошло. Почему? Может быть, город не был таким уж богатым? Или хазары оказались хитрее? Головорезов с севера решено было пропустить на Каспий. Больше того, с ними был заключен договор, по которому за свободный проход назад они обязывались отдать хазарскому кагану пятую часть добычи. Поистине, нет ситуации, из которой хитрец не извлек бы выгоды для себя! Не десятина— так вдвое больше! При этом речь шла отнюдь не только о выгоде материальной. Обстановка в исламском мире, от которого зависело благополучие торговли, давно требовала урегулирования. Еще в конце IX века власть на южном побережье Каспийского моря и в Тегеране захватили персидские шииты, началась религиозная война, в результате которой все прежде налаженные торговые связи были разорваны, а транзит север— юг, которым жила Волга, практически перестал приносить доход. Против шиитов надо было начинать войну— но кто будет ее вести? Для войны с мусульманами нужны были воины-иноверцы… А «гвардия» хазарского царя состояла, как назло, из мусульман, да еще из тех самых прикаспийских провинций… И тут, как на заказ, являются русы (норманны и викинги западноевропейской истории), которые могли бы сыграть на Каспии роль карательного отряда. Что они примерно и исполнили, учинив настоящий разгром южного каспийского побережья, бывшего оплотом мятежников. На следующий год пираты вновь наведались на Каспий, а в 913 году пришли к Итилю с самым большим флотом в 500 ладей. Но тут совместное хазарско-варяжское предприятие дало сбой. Поначалу пираты, как всегда, обрушились на южный берег. Но то ли богатства края были исчерпаны предыдущими набегами, то ли нежданных гостей здесь уже ждали, — но по какой-то причине викинги повернули на Ширван и Баку, где сидели правители, поставленные халифатом, друзья хазар, и устроили здесь такую резню, которой до тех пор и не видывали каспийские берега. Вернувшись в Итиль с огромной добычей, варяги, как обычно, отгрузили положенную часть царю Вениамину, однако тот не спешил их пропустить. Самостоятельная инициатива пиратов ему не понравилась. И он позволил своей мусульманской гвардии «отмстить» пришельцам за кровь мусульман и за полон женщин и детей. Битва викингов с воинами ислама продолжалась три дня, и в конце концов Аллах даровал победу своим сынам. Тридцать тысяч русов полегло в этой битве. В плен не брали. Оставшиеся в живых пытались бежать вверх по Волге, но по пути все были истреблены поволжскими народами. Из похода не вернулся никто.

Казалось бы, это должно было разрушить «союз» викингов и хазар, но он оказался крепче, чем можно было ожидать. Как ни странно, в очередной раз объединила их борьба с Византией. В свое время Хазария помогла византийцам сдержать натиск арабов. Но по мере врастания в мусульманский мир, окружавший ее, Хазария изменила свою позицию по отношению к Константинополю: она мечтала прибрать к рукам византийские колонии в Крыму. Викинги же простодушно хотели добраться до Царьграда и разграбить его. Разумеется, не все было гладко: скажем, сын Рюрика Олег, сев на княжение в Киеве, присвоил себе хазарскую дань ³⁷¹, что удовольствия в Итиле вызвать, разумеется, не могло. Но, с другой стороны, победоносный поход Олега на Царьград в 907м не мог не порадовать хазар. Византия была устрашена и унижена. Между Хазарией и Византией назревала война. Когда она началась, хазары прежде всего разбили войско, посланное киевским князем Игорем (младшим сыном Рюрика) в Крым, и потребовали от побежденного князя отправить огромный флот на Царьград. По-существу Игорь действовал как вассал Хазарии. «Кембриджский аноним» подтверждает это. Этот поход, как известно, закончился чудовищным поражением воинства князя и гибелью всего флота от «греческого огня». И все же конец Хазарии был близок. Ибо с варягами на Руси произошло то же, что с тюрками, пришедшими на берега Терека и Волги: они выросли на славянских землях, которые стали их родиной, и их задача была уже не грабить, а «володеть», для чего, прежде всего, надо было освободиться от «союза» с хазарами. Царь Иосиф в своем письме упоминает об упорной войне, которую он ведет с Русью, защищая мусульманские земли. Вероятно, война началась сразу после паломничества княгини Ольги в Константинополь, где она приняла христианство, что, опять же, на дипломатическом языке того времени означало заключение союза с Византией. Однако, «война», о которой пишет царь Иосиф, не принесла видимых изменений на исторической карте, пока не подрос сын Ольги, получивший славянское имя— Святослав.

В 964 году Святослав пришел в землю вятичей на Оке и освободил их от хазарской дани. Он понимал, что нанести Хазарии решающий удар через донские степи, контролируемые конницей степняков, не удастся. Он действовал как предки, как варяг. В 965 году дружинники Святослава срубили ладьи и спустились по Оке и Волге к Итилю. Что было дальше, можно только предполагать: но город, еще недавно столь восхищавший арабских географов, исчез без следа…

IX

Эта победа решила судьбу войны и судьбу Хазарии. Центр сложной системы исчез, и система распалась. Русским нечего было делать в дельте Волги, и они ушли. Дальнейший поход Святослава— по наезженной дороге перекочевок хазарского кагана через Черные Земли к среднему Тереку, то есть к Семендеру, а затем через кубанские степи к Дону— прошел беспрепятственно. Хазарские евреи бежали в Ширван и Иран. В несколько лет Хазария полностью преобразилась: из могущественной державы, способной вершить дела мировой политики, она превратилась в тихую заводь истории. На месте разрушенного Итиля вскоре выстроен был новый город— Саксин. Арабский путешественник Аль-Гарнати, родом из арабской Испании, прожил в нем 20 лет. Он пишет, что это был город, равного которому не было во всем Туркестане. Но населяли его лишь гузы и булгары, исповедующие мусульманскую веру. Саксин пережил монгольское нашествие и исчез только в 30е годы ХIV века, когда его затопило поднявшимися водами Каспия.

В «Повести временных лет» последнее упоминание о хазарах датируется 1106 годом, когда половцы совершилинабег на Заречск, а князь послал им вдогонку воевод Яна да Ивана-хазара (хазарская община в Киеве существовала с начала Х века, когда киевляне и были обложены хазарской данью). Раввин Петахия, еврейский путешественник из Германии, около 1180 года прошел всю восточную Европу в поисках страны хазар. Таковых он обнаружил к северу от Крыма, чудом уцелевших в пространствах, которые у русских не назывались иначе как «дикая степь». Впрочем, в книге, записанной с его слов, отмечено, что рабби Петахия в стране хазар не застал уже ничего, «кроме женского воя и собачьего лая».

X

Хазарский каганат оставил после себя единственный устойчивый культурный след— миф. Хазария, как некое виртуальное государство, десятки веков возникала (и продолжает возникать) то в литературе, то в географии. Генуэзские и венецианские купцы в своих документах до XIII века называли Крым «Газарией». Мифологический «словарь» Милорада Павича— лишь одно из возможных ответвлений хазарского мифа.

Поразительно, что каганат, существенно повлиявший на множество процессов раннесредневековой истории, не создал ни этнической традиции, ни культурного поля, на котором развивалась бы культура народовпреемников. ЛишьА.Барта утверждает, что «все пути, которые мы тщательно исследовали, в надежде обнаружить истоки венгерского искусства Х века, возвращают нас на территорию хазар…».

В течение двух веков между походом Святослава и монгольским нашествием в дельте Волги продолжалась жизнь постхазарского государства, которое утратило свои имперские амбиции и буквально «выпало» из мировой истории. С приходом воинства Чингиз-хана Хазария бесследно исчезла, оставив после себя лишь множество народов, которые растворились в самых разных культурных традициях. Хазары дельты смешались с монголами. Ученик Франциска Ассизского, Иоанн де Плано Карпини, упоминает в своей грандиозной «Истории монголов» и хазар, исповедующих иудейскую религию. Христиане-аланы оказались в горах Осетии. Хазары-христиане должны были искать единоверцев и перебрались на Дон, где жили бродники — народ смешанного происхождения,— говорившие по-русски и исповедовавшие православную веру. Хазары принесли с собой на Дон привычную им технику— саманный кирпич, из которого был построен поселок на развалинах Саркела, и стали возделывать здесь виноград. По иронии истории позднее они оказались союзниками монголов, защищаясь от половцев, и так растворились в этногенезе Золотой Орды. Печенеги, бывшие когда-то подлинными хозяевами степи, в 1034 году в последний раз осадили Киев, но, потерпев неудачу, ушли в степи между Днепром и Дунаем. Часть из них перешла на Балканы и приняла православие. Венгры и болгары вписались в европейскую историю и культуру. Об остальных ничего не известно. Вероятно, в искусстве каждого «постхазарского» народа каким-то отблеском запечатлелись черты, свойственные культуре каганата в древности. Но как выявить в столь разных традициях приметы, которые являются специфически хазарскими? Говоря о «хазарской культуре» мы, по сути, говорим о россыпи зеркальных отражений, солнечных «зайчиков», которые нам никогда не собрать воедино. Лишь сегодняшние археологические открытия, возможно, позволят сказать о хазарах что-то более определенное.

XI

Прошло два месяца. Город обнаружился километрах в сорока от Астрахани, в самой гуще волжской дельты, где река, как крона раскидистого древа, начинает ветвиться на бесконечные протоки и рукава, превращающие сушу дельты в беспрестанно меняющийся лабиринт. Я так воодушевился, что сманил с собой группу из телекампании «ВИД» и вместе с нею поехал на раскопки. На лодке переправились мы через Волгу от села Самосделка на безымянный остров. От Самосделки сторонкой держалось тут несколько домов, которые сами себя называли просто «деревня». На острове густо росли сочные травы, поэтому несколько мужиков развели здесь коров. От этого и потянулась вся история. Неподалеку от хоздвора было место, издавна известное как «красные пески» из-за обилия кирпичной пыли и обломков обожженной глины. Даже в самую высокую воду место это оставалось сухим, и потому крестьяне выбрали его, чтобы поставить большую скирду с запасом сена на зиму. А чтобы коровы раньше времени не растрепали сено, скирду окопали глубокой траншеей. Вот тут оно все и вылезло: странной формы кирпичи, осколки посуды, кости. Никаких таких умных мыслей фермерам в голову не пришло, разве что обеспокоились, что кости зацепили: не оказался бы старый скотомогильник, не покосило бы скот ящуром… Ну, а дальше все по схеме: черепки, черепа, непонятные осколки. Мальчишки. Классический сельский учитель истории Александр Пухов, в один прекрасный день заявившийся в Астрахань с целой сумкой этих черепков. Потом ученые. Когда мы с телегруппой оказались на Самосделке, было давно понятно, что речь идет не просто о поселении, и даже не просто о городе, а о городе очень для своего времени большом. И хотя в раскопе— площадью в сорок, примерно, квадратных метров— не было ни стен, ни башен, а только, скажем так, фрагмент городской улицы, в котором открывались интерьеры трех домов и небольшая площадь меж ними— шурфы, пробитые по границе «красных песков», позволили определить площадь города: примерно два квадратных километра. Для XI–XII века это очень много. И если это город такого размера, то естествен вопрос— какой?

Принципиально важным оказалось участие в экспедиции почвоведов. Они обследовали всю громадную территорию дельты и пришли к довольно-таки радикальному выводу: мест, где большой город в принципе мог бы быть построен, в дельте Волги всего два-три. А поскольку там тоже были сделаны пробные раскопы, но ничего обнаружено не было, то можно заключить, что Самосделка— это вообще единственное место, где в дельте Волги можно было бы основать город. А таковых известно только два— Саксин и Итиль…

Помню таинство раскопок, девушек, однообразными ласкающими движениями рук будто пытающихся выманить из сухой красноватой земли какое-то странное признание, человеческий скелет, стены домов, сложенные из обломков обожженного кирпича. Было видно, что кирпич этот явно вторичного использования. На некоторых кирпичах заметны были следы известкового раствора, а сама кладка сделана была на глиняном— значит, кирпичи вырваны из каких-то более ранних стен… Выходит, Саксин был построен не просто на развалинах Итиля, но и непосредственно из его плоти… Внутри раскрытых домов были земляные полы и система отопления в виде канов— горизонтальных дымоходов, они отходили от печи-тандыра, в которой пекли лепешки. Суфы— глинобитные лежанки— обогревались этими дымоходами. Захоронения— прямо внутри домов, под земляным полом… Это странное соседство живых с мертвыми в одном доме, конечно, свидетельствовало о чем-то… О чем? Ну, например, о том, что в городе, несмотря на его большую площадь, свободного места не было, скученность строений была невероятная, а это могло означать только одно: что перед тем, как город окончательно затопило, его уже сильно подпирала вода… Среди находок в верхних слоях больш всего было битой керамики, золотоордынских монет. Но, как сказала руководитель работ, старший научный сотрудник Института этнологии РАН Эмма Зиливинская, где-то на третьем штыке лопаты монеты Золотой Орды заканчивались. И это значило, что студенты-археологи, осуществляющие раскопки, заглубились уже в значительно более древние горизонты…

Пораженные, стояли мы на краю раскопа, и жаркое солнце пылало в выгоревшем небе. Зато в тени растрескавшихся вековых ив было чудесно, прохладно, легко; загорелые студентки заглядывались на нас, а мы заглядывались на них, и было хорошо; потом незаметно подкрадывался вечер, разноцветные красивые ужи сползали в старицу поохотиться за лягушками, из тростника выходили к водопою лошади, и казалось, что они глядятся в отраженье неизбывных былинных времен; хлопал выхлоп, и вдали начинал тарахтеть двухтактный движок «Болиндер» помпового применения, который заводил дядя Коля Покусаев, оставленный доживать в сторожке рыбоводной конторы, чтобы время от времени подбавлять живущим в зеленой канаве осетрам свежую, богатую кислородом воду. В Сомовке бил лопастью хвоста сом, вспугнутый купающимися девушками, вспыхивала звезда, загорался огонь, сам собою завязывался разговор. Однажды я увидел у огня хазарскую принцессу Атех из книги Павича и подошел к ней, чтобы сказать ей, что она нравится мне. «Да, — сказала она, — я заметила». Потом разговор стих, месяц спрятался в ивах. Мы оказались не слишком многословными, зная, что больше никогда не встретимся и слова не нужны. Увы, на срезе хазарского мифа даже любовь неуловима. О принцессе известно, что она так и не смогла умереть, но днем она надевала совсем другое лицо, нежели ночью, и я попросту глядел бы на нее, не узнавая. В глубокой тьме мы с режиссером и оператором возвращались в отведенную нам хозпалатку без пола, стоящую в непроходимой гуще конопли, и засыпали на голой земле. Во сне по нашим лицам бегали тушканчики…

Говорят, что если сделать зеркало из гладкой соли и заглянуть в него, можно будет на дне его увидеть Хазарию: она узнаваема по плоским островам, заросшим столетними ивами, табунам гнедых коней, бредущих в травах вечного кочевья, блеску сухого тростника, скрывающего невидимых лучников, да вечерней перекличке скворцов, в песнях которых, говорят, еще уловимы звуки подлинной хазарской речи…

ПРЕВРАЩЕНИЯ АЛЕКСАНДРА

Разрывая плоть времени вокруг Каспия, неизбежно наталкиваешься на захватывающую с детства историю походов Александра Македонского. Достаточно нескольких цитат из жизнеописаний Александра, нескольких исторических метафор, чтобы оживить эту древнюю сказку… Гром и молния!— тьма ли сошла с гор, или, напротив, ветвящиеся голубые разряды с треском разъяли ночь, но вся азийская история, которая издалека кажется просто сном в заколдованном царстве, вдруг озаряется ослепительной, испепеляющей царства и народы вспышкой, которой, несомненно, были походы Александра, надолго, вплоть до мусульманской эры, преобразившие всю азийскую историю. Мы не будем слишком уж углубляться в эту историю, но один взгляд на нее все-таки необходим. Как необходим и пристальный взгляд на Грецию.

I

Александр Михайлов, философ, переводчик и историк культуры, как-то сказал, что самая распространенная ошибка при изучении истории— полагать, что люди, жившие за две с лишним тысячи лет до нас, или даже за двести или сто лет, думали так же, как мы. Нет. Они думали иначе. Именно поэтому Александр не мог, как он это делает в фильме Оливера Стоуна, сказать, что сражается за «свободу» Персии. Он вообще не думал ни о какой «свободе». Чтобы понять это, нам предстоит совершить головокружительный прыжок в прошлое. Без этого нам не добраться до сути. Ибо Александр не просто свершил невозможное, он пошел против всей греческой стратегии и тактики, против самого греческого способа мыслить. Цивилизации маленьких торговых городов и государств, каковой и была Греция, цивилизации островов и полуостровов, расселившейся по всему Средиземноморью и на побережье Малой Азии, были чужды и страшны не только огромные пространства, на которых во все стороны простерлась Персидская держава, но и сама имперская идея, которая скрепляла эти пространства. Там, в далях Персии, скрывался край земли, предел мира, как на карте Гекатея Милетского (ок. 550 г. до н. э.). Поэтому, чтобы победить персов, нужно было не только дойти до предела и преодолеть тысячи километров неизвестных, гораздо более опасных, чем море (где греки как раз чувствовали себя хозяевами), земных пространств, нужно было представить себя Державой, способной противостоять колоссу Персидской империи. Никаких таких представлений греки не имели, да и не хотели бы иметь, если судить по всей их истории, сохранившимся сочинениям их историков и философов. Именно это не давало им никакой надежды одержать над персами окончательную победу, почему большая часть малоазийских полисов в общем охотнее принимала персидского правителя-сатрапа, нежели воодушевлялась идеей войны с персами. Только Александр совершил невозможное: он разбил персов на суше, на их земле, он, не имея флота, уничтожил их флот. Он отринул страх перед пространством, устремившись после разгрома Дария в глубины Средней Азии, о которых даже позднейшие историки и географы не могли сообщить ровным счетом ничего определенного… Александр, несомненно, воин запредельности. Он выходит за все пределы, мыслимые греческой цивилизацией, хотя в некоторых крайностях (вероятная причастность к отцеубийству) он вполне укоренен в драматургии греческой жизни.

Александр появился на арене спустя сто лет после времени, которое историки иногда несколько сентиментально называют «золотым веком» греческой истории. Собственно, период этот, охарактеризованный возвышением Афин, сплочением афинского союза и внезапным рождением, причем в неожиданно зрелой, почти современной форме, принятых потом в наследство Европой наук и искусств— прежде всего, конечно, философии и драмы, — был очень коротким: он получил название «пятидесятилетия». Точные даты: (479–431 гг. до н.э)³⁷². Это было «пятидесятилетие» афинского расцвета, но отнюдь не мира, ибо между последними сражениями греко-персидской войны, оказавшейся победной для греков, до первых стычек междоусобицы, в которой главную роль сыграли Афины и Спарта, постепенно втянувшие в свою ссору все мало-мальски влиятельные греческие провинции и города, прошло меньше десяти лет.

Опять-таки сошлюсь на Александра Михайлова: поразительно, что беспрецедентный по последствиям— прежде всего для Европы— переворот в культуре Греции связан с людьми одного-двух, от силы трех поколений. Геродот ³⁷³— отец истории и географии— не был афинянином и для афинян был метэком, чужестранцем. Однако он подолгу бывал в Афинах, дружил с Периклом ³⁷⁴, политиком, с которым связывают время расцвета Афин и, следовательно, понятие о демократии, и с Софоклом ³⁷⁵, наиболее, пожалуй, знаменитым из первых греческих трагиков, ставшим классиком уже в Античности… А вот время Сократа— первого из собственно европейских философов (470–399 гг. до н.э)— уже выламывается за пределы афинского «пятидесятилетия». Он был участником междоусобных войн, храбрым афинским солдатом, но гражданская война подтачивала не только экономику Греции, но и ее дух. И сам смертный приговор, вынесенный Сократу Ареопагом за «растление юношества» философией и поклонение «новым божествам» ³⁷⁶, носил характер той нравственной неправды, которая присуща только демократиям, потерявшим свой ясный духовный ориентир.

Пораженный гибелью Сократа и тем, что в Афинах никто не вступился за него, Платон, его ученик (427–347 гг. до н. э.), пытался продолжить его дело, стремясь в садах Академии, где он философствовал с учениками, самостоятельно выдумать идеальную форму общественного устройства, в которой бы не было места несправедливости. Затем он сложил «Законы»: так впервые получила философское обоснование форма тоталитарного государства.

Учеником Платона был Аристотель (384–322 гг до н. э.). После смерти учителя он оставил Афины по политическим соображениям. Некоторое время странствовал, пока не оказался в Пелле наставником десятилетнего Александра, сына Филиппа II, царя Македонии. Афины долго еще оставались центром греческой жизни и учености, но солнце их медленно клонилось к закату.

Столь часто идеализируемая нами форма греческого полиса, города-государства, оказалась главной причиной того, что после победы над персами Греция, после короткого порыва к единению, оказалась разделена еще более непримиримо. Греция, конечно, всегда была разделена, прежде всего торговыми интересами. И «межевые войны» между полисами никогда не прекращались. Но Пелопонесская война между сторонниками Афин и сторонниками Спарты была войной изнурительной и жестокой, да и продолжалась она двадцать семь лет (431–404 гг. до н. э.), которые превратили Грецию из цветущей страны в край безвозвратно запустелый и не ведающий правды. Никакая окончательная победа над персами не могла быть одержана греками уже потому, что то одно, то другое воюющее государство именно к Персии бросалось за поддержкой и за наемниками. О, греческое коварство! О, предательство! Не было подлости, которая не была бы совершена. Не было слова, которое не было бы нарушено. Не было земли, в которой царил бы покой. Никогда еще Эллада не знала стольких бедствий, изгнаний и убийств, писал греческий историк Фукидид. Борьба «аристократов» и «демократов», интриги, заговоры, клевета, персидское золото! Старели, становясь неплодными, виноградники, запустевали оливковые рощи, перекупались за бесценок земли. Греки торговали греками не только на внутреннем рынке, но и продавали их персам. В Персии теперь были целые поселения, заселенные греками. Коррупция и измена привольно себя чувствовали за крепостными стенами Афин. Примеры героев никого не убеждали. Ничтожные амбиции и ничтожные выгоды разделяли греческие провинции хуже буйного помешательства. Может быть, внешнее давление было слишком слабо? Может быть, раньше других проснувшись на заре античного мира, греки не почувствовали еще (как это почувствовали потом римляне) страшную силу варварских племен, которая напирала на их границы? Да, пожалуй, грекам неизвестен этот страх перед варварами…

II

Возвышение Македонии (когда-то окраинной области в Северной Греции) для греков было подобно грому среди ясного неба. Македония не была собственно греческим государством— и, следовательно, была государством варварским. Язык македонский греческим тоже не был, но каким он был— позабыто. Но Македония рано стала подражать грекам, что сыграло в ее истории решающую роль. Она приняла греческую письменность, спортивные состязания на манер Олимпиад, в македонской столице, Пелле, работали знаменитые поэты и художники, меж коих и великий Еврипид. Однако это не значит, что македонцы и думали, как греки. Их брутальное появление на исторической арене и почти мгновенная гегемония над Грецией подсказывают, что это было не так. Возможно, эллинскому миру, чтобы совершить переворот, подобный походу Александра, нужен был варвар, воин, а не купец. Александр и был им. Разумеется, он с детских лет обучался у Аристотеля, но что мы знаем о тех коноводах, которые учили его держаться в седле и нашептывать заговоры на ухо коню? О воинах, что обучали его совмещать в сердце ярость и хлад в рукопашном бою, рубиться мечом, разить копьем и спать на голой земле? По-настоящему Македония заявила о себе при царе Филиппе, отце Александра. Будучи царем полуварварского государства, он решительно вторгся в политику Греции и неожиданно захватил в ней одну из первых ролей. Нет сомнения, что без отца Александр не стал бы Александром. Если бы вся «подготовительная» работа не была проделана Филиппом, Александр увяз бы в греческих распрях. Царь Филипп все приготовил к прыжку своего сына в вечность истории. Конечно, ему понадобилась целая жизнь на эту подготовку, но действовал он смело и решительно: для начала прорубил для Македонии окно к Черному морю и, тут же ввязавшись в одну из греческих междоусобиц, воспользовался ею для вторжения в центральную Грецию. Греки пытались сопротивляться, но были биты. Филипп в мгновение ока окрутил довольных и недовольных и в 337 году до н. э. собрал в Коринфе конгресс, в котором приняли участие все греческие государства, кроме Спарты. Там был торжественно декларирован всеобщий мир и, что для нас важнее, принято решение о походе на Персию. Похоже, царь Филипп, отец Александра, прекрасно понимал, что утихомирить Грецию нельзя иначе, как обещая ей войну. Все, все хотели перемен! Аристократия мечтала очистить Грецию от всего «лишнего» населения. «Лишнее население» мечтало о богатстве и землях, которые оно обретет в походе. Военачальники мечтали о славе. Все, все должно было измениться! Но кто знал, что все изменится так скоро?

Разумеется, поначалу Греция полисов не пожелала подчиняться «варварам». Едва Филипп умер, повсеместно вспыхнули мятежи. Вступив после смерти отца ³⁷⁷ на трон, двадцатилетний Александр с примерной жестокостью усмирил Элладу, разгромил «семивратные Фивы», союзников Спарты, по легенде, срыв город до основания и из всех жилищ сохранив только дом великого поэта прошлого— Пиндара. Он подчинил себе Фессалию, покорил Афины и вернул себе верховную власть в Коринфском союзе, заключенном когда-то меж греческими городами его отцом. Греция почувствовала безжалостную руку македонца: плевать ему было на тонкости греческой «политики», да и на греков вообще. С помощью золота своего отца, добытого в горах Пангеи, он купил тех, кто не прочь был повиноваться, желающих повиноваться он поставил плечом к плечу и обещал им царство, не желающих повиноваться он уничтожил. Мальчишка оъединил страну, бросив эллинов в горнило Азии, откуда часть не вернулась, а другая отбросила историю полисов и начала писать историю царств…

Царство… И не царство даже, а империя, охватывающая весь мир, — вот к чему он стремился. В истории взаимоотношений Востока и Запада Александр— поистине уникальная фигура. Он— единственный европеец, который, поставив Азию на колени, вернулся из походов с азиатской моделью переустройства мира. Это фантастическая, полная явных и тайных драм история, контуры которой осмеливаемся мы очертить. Предвосхищая великих завоевателей позднего времени, Александр отправляется в поход с грандиозной задачей: и это не месть, не нажива, не новые земли и торговые пути, во имя которых ведутся войны от начала времен. Конечно, все это тоже как-то присутствует в замыслах и влияет, если не на Александра, то на солдат и стратегов его армии. Но ему грезится иное. Может быть, в начале похода он и сам точно не знал— что. Но потом задача прояснилась: овладеть всем миром, объединить Европу и Азию, подчинив их одному правителю, создав всемирный пантеон богов, сплавив разноплеменные обычаи, перемешав кровь, и таким образом достичь нового уровня в порядке мироздания… Да, именно так. Не меньше.

III

До походов Александра Македонского Азия, откуда одно за другим обрушились на Элладу нашествия Дария I и Ксеркса, не просто оставалась для Европы тайной. Европа как бы не осмеливается взглянуть Азии в глаза. Деньги, товары, рабы и наемники— все это долгое время перетекает в одном направлении— с запада на восток, в котел Азии. Азия воплощала в себе неприступность и титаническую силу мировой империи— персидской монархии Ахеменидов, простиравшейся от ближних грекам малоазийских пределов до современного Туркестана, от Кавказа до Персидского залива. И хотя греки называли персов варварами, ничего подобного величию и роскоши Персии в плане, скажем, градостроительства, греческая цивилизация не создала, равно как и не сделала тогда еще ничего подобного в культурном освоении своих колоний. Персы, в свою очередь, считали варварами европейцев, себя же— хозяевами мира. Именно они наследовали древним цивилизациям Вавилона, Ассирии и Египта, их войска не знали себе равных ни по числу, ни по грозной силе, их цари и жрецы обладали первой настоящей религией со своим писанием— «Авестой»— и первым великим пророком— Заратустрой.

Со времен российских гимназий начиная изучать историю человечества с Древней Греции, мы нисколько не представляем себе, как была устроена жизнь у персов, их ближайших соседей и врагов. В этом смысле для нас небезынтересен отрывок из «Географии» Страбона. «С пятилетнего возраста до 24 лет дети упражняются в стрельбе из лука, в метании дротика. В верховой езде и в борьбе. В учителя наук они берут мудрейших мужей, которые переплетают свои учения с мифическими историями […]. Перед утренней зарей учителя будят юношей звуком медных инструментов и собирают в одно место, как бы на военный парад или на охоту. […] Учителя требуют от учеников отчета в каждом уроке и вместе с тем заставляют их громко говорить, упражнять дыхание и легкие, а также научают переносить жару, холод и дожди, переходить бурные потоки, сохраняя при этом оружие и одежду. Кроме того, персидских юношей обучают пасти скот, проводить ночи под открытым небом, питаться дикими плодами, как, например, фисташками, желудями и дикими грушами. Этих юношей называют кардаками, так как они живут воровством (слово carda означает «мужество» и «воинственный дух»). Их ежедневная пища после гимнастических упражнений состоит из хлеба, ячменных лепешек, кардамона и жареного или вареного мяса; питье их— вода. Охотятся юноши верхом на лошадях, пуская метательные дротики, а также с луком и пращой. Вечером юноши упражняются в посадке деревьев, собирают целебные коренья, изготовляют оружие, плетут тенета и силки. Мальчики не касаются охотничьей добычи, хотя по обыкновению приносят ее домой. Царь назначает награды победителям в беге и других видах пятиборья. Мальчики украшают себя золотом, так как персы ценят его огненный блеск. Вот почему они из уважения к огненному блеску золота не кладут покойнику золота, так же как не зажигают ему огня».

Грекам принадлежал логос— слово и число. И, следовательно, трагедия и история, геометрия и астрономия, логика и расчет, которых у персов не было. Персы гораздо более, чем разуму, доверяли интуиции, для чего пробуждали глубинные пласты психики (сегодня мы сказали бы: бессознательного) питьем галлюциногенного напитка— хаомы. Геродот не без удивления писал о персах: «Важнейшие дела они решают, будучи опьяненными. Принятое же решение предлагает на следующий день хозяин дома, в котором происходило совещание. Если оно им нравится [и] в трезвом состоянии, они его принимают, если же не нравится, то они отказываются от него. Если же они что-нибудь решают в трезвом состоянии, то они его еще раз решают, будучи опьяненными» ³⁷⁸. В этом, пожалуй, и была принципиальная разница между персами и греками. Греки первыми среди населяющих Европу народов вверили себя разуму: поначалу он был лишь орудием выживания, покорения природы. Но, как выяснилось в первом же столкновении Запада и Востока, поставленный во главу угла разум оказался не только орудием, но и грозным оружием, беспощадно рассекающим более аморфную психическую матрицу ³⁷⁹ персов: а это, согласитесь, поважнее, чем разница в численности войск или в их построении. Просто до Александра никто не догадывался, какую силу несет в себе отточенное, как меч, «европейское сознание», какое грозное оружие оно представляет само по себе.

Однако европейская психологическая матрица сформировалась не сразу. Долгое время греки с мнительной осторожностью едва-едва осмеливались прикоснуться к малоазийскому берегу— столь близкому, что название Боспорос— «коровий брод»— в каком-то смысле упраздняло границу между материками, превращая ее из действительной водной преграды в символическую. Но кто сказал, что символ— несерьезная вещь? На малоазийском берегу греческие полисы превращались в маленькие сатрапии, подчиненные персам: в каком-то смысле это служило гарантией их безопасности, и, возможно, они расценивали такой поворот событий как не столь уж большое зло. Значит, азиатская сатрапия выходила на поверку не хуже Афин? Конечно, Афины никогда не согласились бы с этим, но разве сами они не превратились в своего рода сатрапию, осудив на смерть Сократа? Десятилетнего Александра обучал философии и другим наукам Аристотель, так что молодой царь, видимо, понимал кое-что в символических фигурах истории и языка… Но Александр, получив греческое образование, был все же акедонянином, а значит, «варваром». Логика, этика, поэтика и прочие заумности учителя тесны для него, поэтому-то никто острее его не ощущал неимоверную притягательность Азии: сладость и полноту ее жизни, огромность ее пространств, достойных стать ареной подвига, судьбы и рока, которые он, Александр, решился удерживать в своих руках.

IV

Конечно, ни Филипп, царь македонский, ни сын его Александр не представляли себе масштабов предприятия, в которое выльется начатый еще Филиппом поход. Филипп вообще в некотором смысле пытался лишь канализировать агрессию, скопившуюся в Элладе, как навоз в Авгиевых конюшнях, за десятилетия гражданских войн, и для этого направить ее вовне, на старого врага— Персию. Александру, несомненно, задача виделась иной. Разноцветные сполохи индийских царств застили ему взор, и пустынные провинции Персии, как миражи, сверкали перед глазами, он мечтал… Ну, конечно же, получить этот мир целиком! Он не знал, что только из Европы весь остальной мир кажется маленьким. Но какова бы ни была у него аберрация зрения, Александр, несомненно, явился именно в тот час, когда Древней Греции потребовалось триумфально завершить свою историю. Распадающаяся на куски Греция, суровой рукой Филиппа удерживаемая от гражданских войн, использовала свой единственный шанс— пришельца, полуварвара— чтобы на закате своего существования совершить невиданный в истории переворот, ворваться в Азию, разрушить Персидскую державу и собрать вокруг своего крошечного полуостровного ядра огромный эллинистический мир, который, в конце концов, о чем бы там ни мечтал Александр, впервые стал символом победившего Запада. Если бы этого не произошло, Греция, вероятно, в скором времени просто тихо погибла бы. Но воин, нужный для победы, всегда появляется вовремя. Таков был Александр, сын Филиппа, царь Македонии. Вряд ли, конечно, он предполагал, что на то, чтобы только марафонски обежать вселенную, которую он собирался обустроить, у него уйдет десять лет. Он попал в ловушку случая, который, как резину, растягивает время, связывает пространство в невероятные узлы и, в конце концов, вершит свою власть над прямолинейными предначертаниями рока. Александр не думал выходить за пределы изведанной вселенной, за край карты: его привел туда случай, ответвления бесчисленных обстоятельств, которые он и вообразить себе не мог. Он-то полагал, что разобьет властелина Вавилона (по иронии истории— тоже Дария, ничем, однако, не походившего на своего великого воинственного предка, Дария I) в первой же решающей битве и, пленив, получит из рук его царские регалии…

Впрочем, мы неоправданно упростили и укоротили путь Александра на Восток. Едва не получив смертельную рану в первой же схватке своей армии с персами, Александр потом целый год мелочно разбирается с малоазийскими греческими полисами, принявшими власть персидских сатрапов, не помышляя ни о какой Греции. Александр скрутил этих жалких соглашателей, как пучок соломы, опробовав на них свой гнев. Он пока не осмеливается вторгнуться глубже в Азию, но вызов уже брошен— в империи, основанной великим Киром, он распоряжается, как в своей Македонии. Дарий молчит. Прошло больше года, прежде чем воинство Александра тронулось-таки на юг и встретилось с громадной армией персов недалеко от города Исса, в долине между морем и горами. Эта битва могла решить и решила все. Позиция Александра была невыгодна, численно персы превосходили его армию раз в десять. Дарий полагал, что Александр попытается обороняться. Вместо этого тот бросил свою знаменитую фалангу ³⁸⁰ на правый фланг персидской армии, смял его и, сам ринувшись в гущу боя, прорубился к колеснице Дария. Два царя встретились. Дарий не выдержал противостояния и бежал, бросив войско, обоз и семью. Его мать, жена и обе дочери оказались во власти Александра. Военные трофеи греческого воинства были неисчислимы…

Но дело не в трофеях. Главное— Александр вырвал у Дария его волю и сразу выиграл войну.

Отвергнув мирные предложения персидского царя, Александр стремительно двинул армию еще дальше на юг— в Палестину и Нильскую долину, Египет. Третья по богатству провинция Персидской державы, давно мечтавшая освободиться от чужеземного наместничества и ежегодной дани в 12 тонн серебра, восторженно приветствовала «освободителя». Здесь вновь возникает странный эффект замедления времени. Следующая— и последняя— битва Дария и Александра состоится только через два года. Маршевый военный темп, взятый было историей, сменяется совершенно иной и по скорости, и по звучанию музыкой.

В Египте основана первая Александрия— которая уже очень скоро, при Птолемеях, станет одним из главных культурных центров античного мира. Целый год Александр блаженствует, обласканный жречеством, на берегах Нила. Кстати, здесь он и совершает паломничество к оракулу Амона-Ра. Язвительные римские историки постфактум утверждали, что к этому подталкивало его тщеславие, поскольку в древности такое же паломничество предпринимали Персей и Геракл. Однако «прорицатель в точных выражениях сказал царю, что он— сын Зевса». Но даже сын Зевса на протяжении еще двух лет медлит выходить за пределы хорошо знакомого ему мира Средиземноморья; он обустраивает разные его концы, но совсем не стремится в глубь азиатского материка, желая Азии, но одновременно боясь ее. И только под давлением обстоятельств, которые мы не можем назвать иначе, как обстоятельствами Судьбы, Александр в конце 332 года до н. э., получив подкрепление из Фракии (соседнего с Македонией балканского государства), снова выступает в поход.

V

Дарий ждал его. Может быть, в этом ожидании таилась обреченность— во всяком случае, он позволил Александру с сорокатысячным войском перейти Тигр и Евфрат, не делая попыток напасть на него, и здесь, близ города Арбелы, «на широкой, уравненной природой и инженерным искусством равнине Гавгамельской встретил его с миллионною армиею» (несомненно, эти цифры многократно преувеличены, но они по меньшей мере дают представление о том изумлении, которое испытало войско Александра, увидев противостоящие ему силы врага!). У Дария были слоны, индийская конница, боевые колесницы, несокрушимые в стойкости армянские и персидские воины и полудикие лучники со склонов Кавказа, исправно явившиеся на зов царя Мидии, вассала Дария. У него были греческие наемники, которые готовы были противопоставить фаланге Александра свою фалангу. Неравенство сил было столь чудовищно и очевидно, что Парменион, второй после Александра полководец в македонской армии, советовал царю напасть на персов ночью. На что Александр будто бы заявил, что не хочет краденой победы. Однако в истории случются моменты, когда Судьба, сделав фаворитом одного, совершенно отворачивается от другого— и в этом случае решительно ничто не может помочь ему. Более того, обстоятельства сраженья и военное искусство той или другой стороны как будто бы совсем не играют в таком случае никакой роли: войско Александра могло быть рассеяно первым же ударом колесниц и слонов; войско Дария могло выдержать напор знаменитой фаланги. Но нелюбовь Судьбы делает Дария робким даже при благоприятных для него обстоятельствах: он видит, как рвется надвое фаланга его врага, как, не выдержав удара тяжелой кавалерии, сдает назад конница Александра, но страх так и не отпускает его. И когда он вдруг видит прямо перед собой неистового Александра, прорубающегося к нему во главе небольшого отряда, Дарий, развернув колесницу, обращается в позорное бегство, увлекая за собой всю свою армию… Порядок сохранили только греческие наемники. Остальная армия была распылена. Потери персов, разумеется, никто не считал, но по тем временам они были огромными. Александр, как ангел смерти, реял над бегущими до полуночи, покуда не достиг Арбел, чтобы убедиться, что не успел и на этот раз: Дарий ушел. Так Александр, потеряв, как утверждают историки похода, всего несколько сотен человек, становится властителем исполинской монархии, основанной некогда великим Киром ³⁸¹. Столицы Персии— Вавилон и Суза— сдались ему, и все их население, предводительствуемое халдейскими ³⁸² жрецами, вышло ему навстречу с дарами, цветами и жертвенными животными. Богатства персидских столиц были баснословны и вошли в историю, солдаты Александра, выступившие в поход нищими, в мгновение ока стали богачами, описания государственных сокровищ Ахеменидов не оставили равнодушным ни одного историка…

Легко представить себе, сколь велико было желание Александра после решающей победы вступить в Вавилон триумфатором. Однако Дарий внутренне был уже неспособен стать лицом к лицу с избранником Судьбы. Он в очередной раз бежал в Эктабану— летнюю столицу своего царства, где в последний раз сформировал войско. Войск Дария Александр теперь, конечно, не боялся. Победившей армии он отдал на разграбление Персеполь— «священную столицу», усыпальницу и сокровищницу персидских царей. И каким бы романтизмом с древности до наших дней не был овеян образ Александра, персепольская резня все-таки заставляет нас трезвее взглянуть на собственные представления о «романтизме» избранников истории. Солдаты упивались грабежом несколько дней. Цитадель, где пряталось население города, Александр сжег. Все мужчины были убиты, женщины и дети проданы в рабство. По настоянию знаменитой куртизанки Таисы, пожелавшей отомстить за сожжение Афин Ксерксом, был сожжен царский дворец, построенный Дарием I.

Куртизанка отомстила за «обиду», нанесенную Греции 150 лет назад, — это ли не ирония истории?

В марте 330 года до н. э. Александр решает захватить Дария. Теперь, когда Азия оказалась в его руках и более не страшила его, он хотел оставаться в ней единственным властителем. Дарий, конечно, мог бы встретить Александра в горной Мидии и начать с ним войну в непривычных для греков условиях. Но надлом уже произошел. Поначалу Дарий еще надеется, отправляет уцелевшие сокровища и гарем в Гирканию ³⁸³, прикаспийскую провинцию, а сам с десятью тысячами всадников вновь бежит— на этот раз еще дальше— в Парфию ³⁸⁴, надеясь, словно в ширмах, скрыться в неисследимых пространствах окраин своей бывшей державы.

В опустевшей Эктабане Александр объявил об окончании войны «за отмщенье греков»; щедро одарив, отпустил домой фессалийских всадников и других греческих союзников. Он думал, что большая армия не нужна ему. Кроме того, он понимал, видимо, что зашел уже далеко. Слишком далеко для чужеземца. Но отсюда на родину шла «царская дорога» персидских царей, и, как бы долга она ни была, следуя от одной почтовой станции до другой, можно было вернуться в Грецию. Те, кто последовал за Александром (а их оказалось немало), в некотором смысле вернуться уже не могли. И дело не в том, что часть полегла в сражениях против неизвестных царей и племен в глубинах Азии, а часть была истреблена безжалостными лучниками солнца в песках пустыни Тар при возвращении из индийского похода. Мертвые не в счет. Живые тоже не могли вернуться: часть, устав от войн, осела в далеких азиатских провинциях империи Александра, в какой-нибудь из последних Александрий, основанных на краю мира, оставив местным иранским племенам несколько незабываемо прекрасных черт лица, принесенных с греческою кровью. Да и те, кто прошел весь путь вместе с Александром и вернулся шесть лет спустя в Вавилон, не могли остаться прежними, пройдя через горнило Азии. Они оставили Грецию навсегда.

VI

Тем временем в свите Дария созрел заговор: потерявший волю к сопротивлению царь был больше не нужен. Инициатором заговора были Бесс, сатрап Бактрии, и Набарзан, начальник персидской конницы: по преданию, Дария заковали в золотые цепи и, посадив в отдельную колесницу, поспешили дальше на север, где за отрогами Эльбурса ³⁸⁵ и Копетдага лежали бескрайние пространства пустынных провинций, Бактрии ³⁸⁶ и Согдианы ³⁸⁷, над которыми до сих пор простиралась их власть.

От Каспийских ворот до Бактры больше тысячи километров, половина этого расстояния приходится на бесплодную пустыню: зачем пустыня Властелину мира? Разве он пришел, чтобы властвовать над песком? Однако, выслушав послов Бесса, Александр пришел в совершеннейшую ярость. Бактрийская конница была лучшей в войске Дария; эта конница и прилепившиеся к ней варвары признали Бесса своим вождем; Бесс был сатрап царской крови, он хотел царства. С этим Александр смириться не мог. Александр один желал властвовать над миром! Он оставляет войско и, взяв еды на два дня, с отрядом разведчиков и лучшей конницей «друзей»— примкнувших к нему бывших персидских военачальников— немедленно пускается к лагерю, где произошло пленение Дария. Скачка продолжается ночь и половину дня. Однако, когда погоня достигла места, где был лагерь Бесса, она увидела только следы лошадей и повозок и давно остывшие угли костра. Едва ночная прохлада остудила воздух, погоня возобновилась и вновь продолжалась ночь и половину дня. Но когда Александр со своим отрядом ворвался в деревню, где останавливался на привал Бесс, он опять застал его лагерь пустым. Отчаяние охватывает Александра. Его люди и кони смертельно устали. Он не знает, что делать— пространство оказывается сильнее его. И тут являются жители деревни и подносят дар избраннику Судьбы— протыкают в ространстве дыру, указав преследователям короткий путь через пустыню. Тем же вечером всадники Александра в третий раз пускаются в погоню и наутро настигают Бесса. Завидев Александра пред собою, персы в ужасе бросаются в разные стороны, даже не пытаясь сопротивляться. Со страшной яростью рубя задних, воины Александра пытаются нагнать тех, кто находится впереди, но самозванцы ускользают от них. В разоренном лагере в простой повозке греческий военачальник находит Дария, беспорядочно исколотого пиками. Судьба его, наконец, свершилась. Плутарх повествует, что, увидев над собой греческого воина, Дарий попросил воды, выпив же, сказал, что жалеет только о том, что не может отплатить добром за добро и отблагодарить Александра за доброту к матери, жене и детям…

Неизвестно, застал ли Александр Дария живым; однако, завернув его тело в собственную хламиду, вывез из разоренного лагеря мятежников и впоследствии с почестями похоронил в усыпальнице персидских царей. Однако непредвиденные обстоятельства вновь встали на его пути. Теперь силы, враждебные ему, сосредоточились в Бактрии, где прятались Бесс и его сподвижники. Александр не собирался идти на север и на восток; в его планах был поход на юг, к сокровищам Индии, однако, как в классической греческой трагедии, Судьба оказывается сильнее его.

Древняя история полна патетики; но, по-видимому час, когда Александр решился преследовать Бесса до края ойкумены, потребовал от него подлинного красноречия. Он должен был убедить войско в необходимости следовать за ним до предела Земли. Это удалось ему: затерянным вдали от родины солдатам не на что было рассчитывать, кроме как на свою сплоченность.

Поначалу через ущелья Эльбурса Александр тронулся на отдых в Гирканию— плодородную долину, прилежащую к Каспийскому морю на юго-западе, и, несмотря на враждебную настороженность горцев, через четыре дня достиг ее. Пред ним открылась прекрасная страна.

Все древние по-разному, но в согласном восторге расписывают плодородие Гирканской долины.

Думал ли Александр, что когда-нибудь окажется здесь? Навряд ли. С начала похода прошло уже пять лет. Он успел понять, что мир значительно больше, чем кажется из-за «коровьего брода». Но с этим открытием теперь, здесь, ему было нечего делать. Спускаясь в Гирканскую долину, Александр заметил вдали блеск обширной водной глади. Если бы у царя была карта, он мог бы разгладить ее на коленях и понять, что вышел к Каспийскому морю, которое древние размещали у самых дальних пределов мира. У Александра не было никакой карты, и он вынужден был ориентироваться без нее. Морской залив, казалось, был не меньше понта ³⁸⁸— но вода в нем была преснее, чем обычно в море, поэтому Александр предположил, что это лиман Меотийского озера ³⁸⁹. Он и сам все еще не верил, что зашел так далеко…

Вся география Каспийского моря в Античности— это, в сущности, история нескольких цитат, вернее, обломков сочинения неизвестного автора, которые впоследствии многократно использовались для создания историй и географий великого похода. Но становятся ли эти строки в силу своей немногочисленности менее драгоценными для нас? На каспийском берегу, как свидетельствуют некоторые древние историки, произошла встреча Александра с царицей амазонок по имени Фалестрида; Александр провел с ней тридцать дней, чтобы она зачала от него ребенка. Развлекаясь охотой, Александр будто бы убил последнего в Гиркании льва. Здесь же сдались ему многие сатрапы и греческие наемники, не знавшие больше, кому служить. Он был взбудоражен неизвестностью: где-то там, за бесчисленными горизонтами открывающихся за Каспием пустынь, скрывался Бесс, самонадеянный безумец, посягнувший на царственное величие. Александр не ведал страха. Он верил, что Судьба, раз встав на его сторону, будет благосклонна к нему всегда. Однако сейчас на пути его стояли марды, которым имя его не внушало ни почтения, ни ужаса: надо было внушить им ужас. Он заступил за край карты. Неизвестная Азия ждала его.

VII

Он вторгся в Азию, чтобы примерно покарать Бесса— вероломного больше, чем опасного— но и сам угодил в ловушку. Азия оказалась беспощадна и огромна, как многократно увеличенное пространство Средиземноморья. За краем мира открывался еще один край, а далее еще; и народы, населявшие эти окраины, народы, строящие города, но не расставшиеся еще с дикостью, были неисчислимы. В битвах с ними таяли силы и надежда, ибо они были неистощимы, как волны песка, и победа над ними не приближала общей победы. От усталости меж старыми соратниками, как змеи, стали клубиться обиды; они понимали, что закоснели в походах и бесчисленных битвах, и пытались размягчить очерствевшие чувства вином, но вино здесь не успокаивало, а только до бешенства возжигало изможденные нервы; обиды закаменевали в сердце, как спекшаяся глина; друзья переставали смотреть друг другу в глаза; созрели заговоры; пролилась кровь— и все это в крошечном отряде, взявшемся огнем и мечом покорить необъятный континент.

Вероятно, безвозвратность, одиночество, оторванность от родины и затерянность в песках были сначала просто чувством. Потом «невозвращение» в Грецию, в культуру и нравы Греции обрело у Александра характер решения. Он двигался к пределу, но не обретал его. Отсюда, из далека Азии, и Македония, и Греция казались теперь на удивление маленькими, смешно кичащимися своим превосходством над «варварами». Теперь только варвары окружали Александра— а он не достигал над ними превосходства: марды и массагеты, парфяне и бесчисленные «скифы», которых он различал только по цвету волос, да по тому, на север или на восток они бросались удирать, напоровшись на железную волю отряда. Он сражался теперь с кочевниками: стрела дикаря отколола ему кусок берцовой кости; камень дикаря, ударив в шею, едва не убил его…

Иногда на его пути вставали города в плодородных долинах. Если город не сдавался, воины Александра брали его штурмом и убивали всех. Если сдавался— они делали вид, что расточают милость, которой у них уже не было, и отдыхали от жестокостей войны в пирах и забавах, которые во всей своей торжествующей похоти вновь обнаружатся только в истории некоторых римских императоров.

В Парфии Александр как-то впервые облачился в персидскую одежду: сначала он надевал ее дома, принимая варваров и близких друзей, но царственные одежды Ахеменидов требовали и особого отношения к себе— персы, ставшие его союзниками, и варвары, служившие в его войске, падали перед ним ниц, чего греки, в силу свободного достоинства эллинов, делать не хотели или попросту не могли…

Однако, видя, что это нравится царю, многие его друзья последовали его примеру, и он приблизилих; вместе они проводили время между боями: он дал им багряные одежды и персидскую сбрую для лошадей. В его гареме теперь было столько же наложниц, как и у Дария: ежедневно они становились вокруг царского ложа, чтобы он мог выбрать ту, которая на этот раз проведет с ним ночь. Властелин мира избрал себе новую Судьбу. Задумывался ли он, что, уходя, старая Судьба может забрать с собой и столь привычную, столь неизменную его удачу? Он верил в свою удачу до конца. Столь уже скорого.

Старые воины Филиппа ворчали, что, победив, потеряли больше, чем захватили на войне; что, покорившись чужеземным обычаям, они сами стали побежденными… Александр, как мог, пытался утихомирить их, но конфликт касался выбора культуры, всей смысловой оболочки, в которой живет человек, и не мог быть разрешен простым приказом. Александр, несмотря на Аристотелево воспитание, неожиданно сделал выбор в пользу культуры, которой противилось все греческое. За испытанную на себе жестокость Азии он желал получить ее негу и поклонение. Письма, посылаемые в Европу, он запечатывал своим перстнем, а те, которые отправлял в Азию, — перстнем Дария, хотя друзья еще некоторое время осмеливались говорить ему, что одному не изжить судьбы двоих.

Зимой 329 г. до н. э. он перешел хребет Гиндукуш (который и сам Александр, и его воины считали Кавказом, указывая даже гору, к которой якобы прикован был Прометей) и, в два месяца подчинив себе Бактрию, тронулся в Согдиану, где нашел последнее прибежище Бесс. Птолемей, будущий владыка Египта, был послан с кавалерией через Окс (Аму-Дарью) и захватил сатрапа-самозванца. Закованный в цепи Бесс ждал у дороги, когда Александр во главе армии проследует мимо него. Поравнявшись с пленником, Александр сурово спросил, как смел тот убить своего повелителя и провозгласить себя царем? Не получив внятного ответа, он велел отрезать Бессу уши и нос, а затем казнить, привязав за ноги к вершинам двух склоненных деревьев. Лютость восточного владыки овладевала им по мере того, как отряд углублялся в даль неизвестного материка. Он перестал быть великодушным.

VIII

Он приказал убить Филата, начальника своей гвардии, заподозрив его в заговоре; затем, опасаясь мести, он отправил убийц к отцу Филата, Пармениону, бывшему его правой рукой все время с начала похода, — и беспощадные убийцы, в доказательство того, что в точности исполнили приказ, привезли ему голову любимого войском военачальника, как голову паршивой собаки. На пиру после взятия Мараканды (Самарканда) за язвительное слово он в пьяной ярости пронзил копьем любимого друга Клита, когда-то спасшего ему жизнь, после чего несколько дней лежал в палатке в нервной горячке; пажи, боясь и ненавидя его, задумали заговор— он истребил пажей. Он истребил бранхидов— малоазиатских греков, переселенных из Милета в Согдиану Ксерксом. В свое время их предки хранили оракул Аполлона близ Милета, но отдали Ксерксу все сокровища храма. Потомки отступников в знак своей покорности вышли навстречу Александру за стены города. Но Александр разучился миловать: все население до последнего человека было перебито, священные рощи вырублены, стены сровнены с землею. Он научился тешить кровью своего демона.

В Согдиане— на дальнем краю мира— Александр взял себе жену, хитростью овладев укрепленным городом Сисмитры, устроенным на вершине скалы. «На вершине скала плоская и покрыта плодородной землей, способной прокормить 500 человек. Там Александр был принят с гостеприимной роскошью и отпраздновал свадьбу с Роксаной», дочерью наместника этой области. Тогда же, в день свадьбы, он затаил смертельную обиду на Каллисфена, своего историографа, открыто от имени греков отказавшегося воздать ему божественные почести. Каллисфен был племянником Аристотеля и самою своею фигурой воплощал связь с культурой Греции вообще. Понимал ли это Александр? Несомненно. И потому, казнив впоследствии Каллисфена, как якобы причастного к «заговору пажей», он тоже сделал принципиальный выбор, отсекая наследие своего учителя ³⁹⁰. Но мало было отречься от Аристотеля— нужно было вырваться из греческого мифа, где правит возмездие и Судьба: мифа, который разворачивается по законам трагедии, столь хорошо и Аристотелю, и Александру известным. И он уходит— все дальше на восток или в восток— понимая, что эринии, воплощающие разъяренное правосудие, не простят ему невинно пролитой крови друзей и соратников. Он чувствует, что все далеко не так гладко, как в первые годы похода, и наивно думает обмануть Судьбу, укрывшись в Азии, над которой законы греческой трагедии не властны, а справедливость есть просто право сильного. Он доходит до Индии, прежде чем его солдаты понимают, что он ведет их в бесконечность беспамятства— и на берегу Инда отказываются следовать за ним дальше, к городам и сокровищницам, переливающимся всеми оттенками драгоценного блеска, как в волшебном сне…