Каспийская книга. Приглашение к путешествию Голованов Василий

XVII.БЕГСТВО ИЗ СОГРАТЛЯ

—А ты, я вижу, любитель поспать, — прервал мой недолгий покой громкий голос Магомеда. — Доброе утро! Вставай, сегодня к нам гости. Позвонили из краеведческого музея: какая-то группа едет сюда, искать традиционный аварский дом…

Я взглянул на часы: девять утра.

За завтраком Патимат объясняла мне, что прежде в летнюю пору обычный завтрак горца составлял вареный на молоке калмыцкий зеленый чай, приправленный перцем, маслом и накрошенной в него брынзой. Кружка такого чаю, кусок-другой хлеба— и работа до обеда. В поле с собой тоже брали только хлеб и густое питье из толокна и подброженного солода (кашицы из проросшей пшеницы). И только вернувшись домой, крестьянин мог основательно наесться хинкалом или пшенной кашей…

Недолгой, однако, была наша идиллия.

Не успел я напиться чаю, по счастью, обыкновенного, а не калмыцкого, с медом и бутербродами, как в сопровождении незнакомого мне мужчины в дверях опять возник Магомет, сосед Магомеда.

Они поздоровались, и Магомет подтолкнул мужчину ко мне:

—Вот, Сейфутдина три раза за бороду забирали. Подбросят три патрона— возьмут. Держат три дня. В следующий раз та же история повторяется…

—У Хемингуэя тоже была борода, но его за это не забирали, — усмехнулся Магомед.

—Это точно, — сказал Сейфутдин. Он с любопытством разглядывал меня. Вообще, события давно минувшего года не так уж сильно, как будто, его волновали, он и пришел, кажется, только потому, что ему было любопытно взглянуть на приезжего из Москвы.

—Потом я карманы отрезал, — весело сказал он. — В куртке, в штанах— чтобы некуда было подбрасывать. Все равно забрали. И опять сказали, что патроны нашли. Не стали даже объяснять, где.

—Но судя по тому, что бывало в других местах, вы еще легко отделались?— спросил я.

Сейфутдин невесело усмехнулся в ответ.

По правде сказать, в мои планы не входило обсуждать детали спецопераций четырехлетней давности. А собирались мы… Ну, в общем, еще вчера с Магомедом мы, несмотря на некоторые нестыковки в разговоре, занялись розыском явных параллелей между христианством и исламом: в этом нам здорово помог сборник хадисов имама ан-Навави «Сады праведных».

«…В своей любви, милосердии и сочувствии по отношению друг к другу верующие подобны [единому] телу: когда одну из частей его поражает болезнь, все тело отзывается на это бессонницей и горячкой» (хадис 224).

Или вот еще:

«Не помилует Аллах того, кто сам не проявляет любви к людям» (хадис 227).

«Не уверует никто из вас до тех пор, пока не будет желать брату своему того же, чего желает самому себе» ¹²¹.

Для меня христианское звучание этих речений Пророка было очевидно. Но Магомед был осторожен в собственных выводах и о правомерности такого сближения хотел сегодня поговорить с имамом. И мне было любопытно, что скажет имам. Хватит ли у него смелости признать созвучие слов Мухаммада и соответствующих мест из Евангелия?

Но Магомет, сосед Магомеда, и не думал отступать. У него была вполне конкретная цель: донести до меня свое несогласие. Когда-то ему, видимо, было причинено большое зло. И оно по-прежнему жило в нем, обрастало новыми обидами и раздражением, которые он не в силах был ни переварить, ни держать при себе. Не все согратлинцы обладают такой силой и широтой духа, как Магомед. Однако и терпеть злобное раздражение Магомета я не хотел, потому что оно разрушало то доброжелательное равновесие, не без труда достигнутое, которое мне так не хотелось поколебать.

Поэтому я все-таки повернулся к Магомету и спросил:

—Я не знаю, что вам довелось пережить. Но это было уже давно. Что, по-вашему, нужно сделать сейчас, чтобы все было правильно?

Магомет не был готов к такому повороту темы, но быстро сориентировался:

—На Новый год ставят ёлку… Мальчик петардой сено поджег… Пьянство, драки, доходит до убийства! Зачем он нужен, этот праздник?

—У вас, в Согратле, доходит до убийства? Кого-нибудь убили в этом году? В прошлом?

—Нет, у нас до убийства, конечно, не доходит. Но к чему эта ёлка? Это не мусульманский праздник!

—А почему бы внутри вашей общины вам не решить самостоятельно— нужен вам этот праздник или нет?

—Потому что администрация навязывает нам этот праздник.

—Не знаю, стоит ли портить отношения с администрацией— они у вас достаточно сложные— из-за новогодней ночи. Пусть кто хочет справляет Новый год, а кто хочет— не справляет. Так вам не подходит?

—Нет.

—Почему?

—Ислам не поддерживает этот праздник: это пустая забава. В Законе нет такого праздника.

Я поглядел на Магомета пристальнее. Его категоричность неприятно поразила меня. Для разговора со мной он не вооружился ничем, кроме убежденности в собственной правоте. Он что, в самом деле считает, что его нетерпимость— это серьезный аргумент? Видит ли он дальше собственного носа, этот Магомет?

—Хорошо, — сказал я. — Что еще вы предлагаете?

—Хорошо бы, чтобы пятница, а не воскресенье, была выходным днем.

—Наверно, скорее в ваших силах, нежели в моих, добиться этого…

—Еще чтобы месяц Рамадан был объявлен отпускным. Чтобы месяц поста не был связан ни с работой, ни со школой.

—Исламские страны живут по лунному календарю. Он не совпадает с григорианским. Будут ли ваши дети рады, если им придется ходить в школу во время летних каникул, а поститься и отдыхать— в январе или в ноябре? Лично вы можете жить так, как вам угодно, тем более здесь, в Согратле. Но почему вы хотите подчинить этому всех?

—Потому что надо привести жизнь в соответствие с законами шариата. Вот, например, 8 Марта— этот праздник воспринимается верующими негативно…

—Да какое дело верующим до 8 Марта? Пусть этот день отмечют неверующие.

—А что значит— «отмечают»? Праздники, вечеринки, парочки, а то и вино… Ислам запрещает уединение.

Я вдруг почувствовал в душе невыносимую скуку.

В Панаме я видел индейцев, которые на свой лад исповедовали Христа. Символами их веры были крест и солнце. Cruz y sol. Это были приветливые, трудолюбивые, хоть и очень бедные люди, живущие в удивительной гармонии с природой и друг с другом. Они никогда никому не навязывали свою веру, а пение псалмов собственного сочинения приносило им искреннюю радость.

Нам с Магометом, пожалуй, не стоило продолжать разговор.

Но как от него отвязаться?

По счастью, в это время зазвонил мобильный Магомеда.

Звонили музейщики, которые должны были приехать в Согратль.

—Ну вот, — сказал он, поговорив о чем-то по-аварски. — Они едут. Сейчас будут здесь. Мы, наверное, пойдем и встретим их, Василий?

—Конечно, — сказал я, в душе благодаря Магомеда за то, что он понял и одним словом выдернул меня из бесполезного и тяжкого разговора.

Магомед облачился в парадный костюм, взял трость, и мы распрощались с соседями. Путь наш лежал к центральной площади перед мечетью. По дороге— как раз там, где обычно я видел привязанного к ручке двери ишачка— мы встретили учеников второго или третьего класса, которые вместе с учительницей собирали уличный мусор— случайно обороненные бумажки (нарочно в Согратле никто не кинет), веточки, опавшие листья… И я подумал еще, что какие бы чувства ни обуревали меня минуту назад, жизнь сложнее того, чем порою кажется, и эти дети— молодцы. Сознательные дети. И еще дадут сто очков вперед московским остолопам того же возраста, которые из вредности лепят жвачку на сиденье автобуса и уж, разумеется, никогда не подумают о том, чтобы подобрать бумажки на улице или хотя бы в собственном подъезде.

Но день, видно, не задался с самого начала.

Мы прошли через арку и повернули прямехонько к площади, когда навстречу нам попалась средних лет женщина. Не желая показаться невежливым, я приветствовал ее:

—Салам алейкум!

Она безмолвно проследовала мимо. Не в первый раз реакция женщин озадачивала меня: если они и отзывались, то как-то крайне невнятно. А эта и вовсе не удостоила ответом.

—Магомед, — поинтересовался я, — когда я говорю «Салам алейкум»— я что, делаю что-то не так?

—Нет, — поспешил утешить меня Магомед. — Просто женщины не должны здороваться с посторонними мужчинами. Они вообще не должны выходить на улицу без сопровождения мужчины…

Оп-с!

Приехали.

Меня вдруг не на шутку тормознуло.

Я мгновенно потерял всякий интерес к происходящему. Я не хотел больше говорить с имамом. Да и о чем? О том, чтобы любить людей так, как учил Иисус? А эта тетка будет ходить, не смея поднять глаза, только потому, что без сопровождения мужа или брата вышла из дома? Разумеется, она привыкла и ничего не имеет против, но это-то хуже всего. Что за тоска?! Не-ет! Так просто меня не проведешь, господа законники!

Я выпалил про себя эту тираду и тут увидел автомобиль. И прежде, чем я разглядел людей, стоящих возле него, я уже знал, что на этом автомобиле отсюда уеду. Позже я не раз возвращался к этому мгновению и всякий раз приходил к выводу, что не прав именно я. Я со всей «пластичностью» внутреннего ландшафта оказался гораздо менее терпимым в восприятии иного, чем Магомед, для которого многие мои вчерашние высказывания были, конечно, неприемлемы. Но если бы утром сосед Магомет не загрузил меня по полной, я бы не сорвался.

Потом мы перезнакомились с приехавшими сотрудниками музея. Их было двое: «общее руководство» осуществлял начальник, Алибек. Работу делал двадцатипятилетний парень-фотограф, Тимур. Еще был молодой шофер, парень в зеленой вязаной шапочке, и почтенный седой старик, так же как и Магомед, одетый в парадный костюм— учитель истории из Чоха. К нему-то, старому знакомому, и направился Магомед прежде всего.

—Так ты уже показал им Чох?— воспросил Магомед.

—Ну конечно, а как ты думаешь?— посмеиваясь, ответил старый учитель, перебираясь с переднего сиденья автомобиля на стоящую в тени мечети лавочку.

—Вы все осмотрели?— обратился Магомед к приехавшим. — Видели дом Мамлава?

—Мамлава?— переспросил Алибек. — Что-то не припомню…

—Единственный дом с балконом на весь Дагестан! Как можно это забыть?— сказал Магомед.

Приехавшие переглянулись.

—А-а-а, эта стена… — догадался фотограф. И, поглядев на Магомеда, добавил: — Он весь разрушился, один фасад остался… И потом— нам нужен был не дворец, а типичный аварский дом, который потом можно будет воссоздать в музее…

—Дом Мамлава… — продолжал вслух размышлять Магомед.

Язык присох у меня к гортани.

Я вспомнил развалины, которые видел во сне…

—Это была плата за то, что соседи-согратлинцы будут считать его предателем… — Магомед указал на крепость, к которой я поднимался вчера. — Мамлав из Чоха решил, что лучше быть проклятым, чем бедным, и руководил батальонами дагестанской милиции, когда корпус Лорис-Меликова штурмовал нашу крепость…

—Что ж, — сказал старичок со своей скамейки. — Мы, в некотором смысле, выбрали разные подходы…

—Это уж точно!— без выраженных эмоций, будто продолжая доигрывать старую и до последнего хода известную партию в шахматы, воскликнул Магомед. — У нас— политкаторжане и ссыльные на поселении, у вас— генералы в свите императора…

—Да, — сказал старичок. — Были и генералы в свите… И еще: на одиннадцать лет раньше, чем вы, мы построили школу…

—Да, это так, — признал потерю фигуры Магомед.

—Из нашего селения вышло шестьдесят докторов наук и сто кандидатов. Два наркома в правительстве СССР. А у вас— сколько докторов, десять?

—Двадцать, — поправил Магомед. — Но у нашего колхоза всегда были самые высокие показатели…

—Когда это было?— с неожиданной грустью спросил учитель из Чоха.

—Да, давно нет этих колхозов… — согласился Магомед. Оба замолчали.

—А этот дом над селением, — вдруг решился я. — Эта баня из стекла и металла— что это?— спросил я чохского аксакала.

—А!— отмахнулся он, будто разговор этот был ему неприятен. — Это современный дворец начальника дагестанской таможни… — В надтреснутом голосе его зазвучала едкая издевка. — Новый хозяин места… Теперь они лезут всюду… У вас ведь тоже? Этот бандит?

—Да, — согласился Магомед. — Его дом там, за кладбищем… Еще ни разу он не сделал для нас ничего хорошего…

Потом мы искали «типичный аварский дом». Я показал ребятам электростанцию 1912 года. Этот дом поразил меня еще в первый раз, когда мы приезжали в Согратль с Ахмедом. Он очень стильно построен. Скромен, но совершенно отчетлив индустриальный дизайн. До сих пор этот дом называется «Мастерская», хотя в нем, по-моему, живут. Красивый дом. К сожалению, совершенно не аварский. И такого вот «типично аварского» дома нам так и не удалось найти. Ну, просто не было ни одного дома как чистого принципа. Мы прошли немало улиц и крытых переходов, мы видели темный подвал, где глубоко-глубоко в узком каменном колодце блестела черным Великая вода Согратля. Вода вод, которая пребудет, даже если все источники иссякнут или будут уведены в сторону. Это корень воды, которым Согратль прикреплен к Земле. В конце концов я понял, что музейщикам никогда не найти того, что они ищут. И посоветовал снимать все красивые дома подряд. Чтобы потом талантливый архитектор увидел в них типические черты и слепил бы из них что-нибудь «типично аварское». И вообще, конкретные дома важнее сейчас запечатлеть, им недолго осталось… Так мы поработали часа четыре, а потом ребята собрались ехать, и я пошел к Магомеду и прямо сказал, что поеду с ними.

—Но ведь мы хотели сходить к имаму… — огорченно сказал Магомед и, сунув руку за пазуху, извлек оттуда сложенный вчетверо текст молитвы оптинских старцев…

Я знал, что еще до того, как я окажусь в Махачкале, я пожалею, что расстался с ним. Но сейчас мне важно было уехать, мне было жизненно важно не встречаться и не разговаривать больше с Магометом, не смотреть круглосуточную программу из Мекки, не спорить о христианстве и мусульманстве… и не ходить к имаму.

Ну а Магомед… Что Магомед? Бегство из Согратля— я это видел— он не мог расценить иначе, как проявление слабости. Но и не поставил мне это в упрек. Не знаю, понял ли он, что случилось. Он переживал за меня. Ему было жаль, что я воспользовался сравнительно пристойным способом улизнуть раньше времени. Я понимаю Магомеда, но себя тоже не виню. Он был дома, на своей территории, даже, я бы сказал, на своем духовном плацдарме, а я был один— и просто в силу специфики ремесла вынужден был принимать все, что обрушивалось на меня, грозя смять и расплющить саму мою «пластичность». Я понимаю, что это несовершенная (хотя и отзывчивая) форма существования, но она моя, а я хотел бы сохраниться в той форме, к которой привык.

Когда я поднялся к дому, чтобы по-быстрому собрать вещи, меня внезапно остановила Патимат:

—Магомед мне сказал не выпускать вас, пока вы не пообедаете…

—Магомед?

—Ну да…

Я был стольким обязан им обоим, что не стал отказываться, чтобы напоследок не пренебрегать их гостеприимством: торопливо я поел, хоть Патимат на этот раз особенно вкусно приготовила, потом распрощался с ней, пробежал по улице, сердечно простился с Магомедом— и как ветром тогда вынесло меня из Согратля.

Машина музейщиков устремилась вниз. Они ехали с чувством исполненного долга, я— с чувством досады на себя и, как ни странно, освобождения. Общим желанием было чем-то эти чувства расцветить. Хотелось успеть в город до темноты.

Руководитель группы, Алибек, сидя на переднем сиденье, звонил куда-то и, оборачиваясь к нам с Тимуром, спрашивал:

—Что будем заказывать— пельмени или хинкал? Пиво будете? Какое предпочитаете?

Я представил себе уютный ресторанчик где-нибудь на окраине Махачкалы, где все отлично знают Алибека и к нашему приезду постараются, чтобы нам было хорошо.

Но странное дело— в половине десятого мы въехали уже в Махачкалу, а ресторанчик на берегу под ивами, возникший было в моем воображении, так и не появился. Больше того: мы ехали прямиком к Дому прессы, где поселил меня Али, и только метров за триста до него вдруг резко свернули во двор. И тут машина остановилась.

—Ты с нами?— спросил Алибек шофера.

Тот отрицательно покачал головой:

—Я не пью… Так что поеду…

Внутренний двор блочной девятиэтажки, построенной «уголком», в вечерний час был полон народу. Дети, взрослые, старики по-разному проводили здесь час вечернего досуга. Алибек возглавил наше шествие среди снующих под ногами детей и стоящих группами парней, как вдруг налетел на здоровенного, толстого, со сросшимися бровями парня, который сверху вниз обдал его неприветливым и скучным взглядом, но потом все-таки протянул руку, соглашаясь поприветствовать неловкого и по сравнению с ним тщедушного соседа.

Мы вошли в подъезд.

Света не было.

В темноте поднялись на четвертый этаж. Дверь в квартиру не была заперта, и мы как-то сразу очутились в коридоре в окружении четырех или пяти детей и двух женщин: одна, постарше и погрузнее, была женой Алибека. Она стояла, опершись рукой о дверной косяк, и разговаривала с другой женщиной помладше, которая, как выяснилось, оказалась невесткой нашего предводителя. Эта тоже была в теле и в истоме этого богатого, молодого еще тела, но поскольку и сам Алибек, и Тимур, и я были весьма сухого телосложения, появление наше не вызвало их женского интереса. Они только посторонились, пропуская нас в свободную комнату, и как ни в чем не бывало продолжали болтать дальше.

Похоже, нас никто не ждал.

Алибек притащил откуда-то и поставил возле дивана столик для закусок, стул, потом водрузил на столик тарелку с виноградом и другую— с нарезанным хлебом. Хинкалом даже не пахло. Потом он еще раз выбежал из комнаты и вернулся с полиэтиленовым мешком вонючей каспийской таранки. Я помнил, как и где ловится эта рыбка, и есть бы ее, конечно, не стал. Но обещанного пива выпил бы с удовольствием.

—Сейчас, — заверил Алибек. — Сейчас принесут.

Мы все никак не могли рассесться вокруг стола, потому что пиво все не несли и не несли. Потом в коридоре вдруг возник тот здоровенный, со сросшимися бровями, парень со двора, оглядел нас с Тимуром как каких-то гуманоидов, и пока до меня доходило, что это, значит, сын Алибека и отец его многочисленных внуков, сам Алибек вдруг исчез куда-то, так что мы с Тимуром в какой-то момент перестали понимать, что мы здесь делаем, но тут… Тут нужен знак препинания. Точка лучше всего. Довольно-таки протяженная во времени точка, начинающая превращаться в вопросительный знак. Но прежде чем певращение завершилось, Алибек вернулся, сбегав за пивом, и мы наконец расселись вокруг стола.

—Ну, — сказал Алибек, — за знакомство!

Он достал пиво, и тут выяснилось, что из четырех банок две «покрепче» он купил нам с Тимуром, а обычное взял себе. Я извинился и сказал, что выпил бы обыкновенного. И Тимур сказал то же самое. Не знаю, что сделали бы вы на нашем месте, но пиво «Белый медведь» крепостью 7,8%— это почти самое худшее, что вообще можно себе вообразить. Алибек на секунду показался расстроенным, но потом взял этого «Медведя» и после тоста засосал целую банку. И, кажется, ему это помогло. Какая-то живость вернулась к нему. Какая-то радость жизни. И пока эта радость не прошла, мы посидели еще минут десять, выпили по банке пива и потом сквозь сгустившееся скопление домашних вышли в темный подъезд, спустились вниз и распрощались. Честно говоря, я так и не понял, что пытался изобразить Алибек, пока мы ехали в машине, но, по-моему, он просто побаивался в одиночку возвращаться домой. И тем более там выпивать. В общем, восхождение мое в Согратль к Магомеду закончилось нисхождением к Алибеку. Я, разумеется, уже жалел, что потерял общество Магомеда, причем, скорее всего, навсегда. Но, теряя его, я по крайней мере понимал, почему я уезжаю и зачем. А к этому вот последнему гостеванию надо было еще как-то отнестись. Разумеется, миллионы людей по всей стране живут в таких же квартирах, переполненных детьми и родственниками. И если б не мы с Тимуром— Алибеку и пива бы с дороги выпить не дали. Ну а так— хоть поддержали мужика. В конце концов, он постарался. За пивом, бедняга, бегал… Сумасшедшая жизнь у него…

Но что бы я ни говорил себе в оправдание, все это было явное не то. И началось это не то с отъездом из Согратля…

Я отправился к Дому прессы. Там, на задворках складов ресторана и автобазы, было три гостевых номера, которые накануне моего отъезда в Согратль занимали Сулиета, Ильяс (парень с телевидения) и я. Но прежде чем возвращаться в свой номер, я перешел шоссе с намерением все-таки нормально поужинать и выпить пива в кафе, которое я облюбовал себе поблизости: там была симпатичная, очень веселая и разговорчивая хозяйка, отличный лагман, суп с фрикадельками и всегда свежее хорошее пиво. Единственным недостатком этого заведения был громадный плазменный экран, настроенный на канал, по которому, сколько бы раз я туда ни заходил, передавали исключительно плохие новости. Позавчера были сообщения о нашествии смертоносных улиток в Калифорнии— эти твари длиной в двадцать сантиметров заражали людей менингитом— и о гибели спортивного самолета, не сумевшего завершить фигуру высшего пилотажа.

Кафе было еще открыто.

Я зашел.

Хозяйка за стойкой узнала меня.

—Куда-то ездили?

—Да, ненадолго. Сегодня лагман?

—Нет, суп с фрикадельками. Лагман будете есть завтра.

«Ну уж нет, — вдруг подумал я. — Завтра я буду ужинать в Москве».

—Тогда фрикадельки и пиво.

—Это— пожалуйста.

—«…Специалисты предполагают, что причиной авиакатастрофы, в которой погибла ярославская хоккейная команда, стала неисправность тормозной системы самолета, которая не позволила ему набрать нужную для взлета скорость…» — неожиданно известил плазменный экран, по которому метнулись космы огня и жирный газолиновый дым— все, что осталось от самолета.

—Вы любите ужасы? Нарочно такую программу выбрали?— спросил я у хозяйки. — Вы своими ужасами всех клиентов распугаете…

Девушка усмехнулась:

—Ваше пиво.

«…И в заключение— последние новости. В центре Махачкалы взорван минимаркет «24 часа». Войдя в магазин, неизвестный мужчина стал стрелять в разные стороны, а когда по нему открыли ответный огонь охранники, он выбежал, оставив сумку, в которой находилось взрывное устройство…»

Кусок фрикадельки застрял у меня в горле. Что это? Психиатрия? Но тогда тяжким недугом охвачена вся республика… Можно объяснить убийства милиционеров, месть, но эти взрывы, когда погибают неповинные люди… Или этот псих с пистолетом полагал, что борется с продажей спиртного, запрещенного шариатом?

Я выпил пива и расплатился.

—Где это взорвали, интересно?— обеспокоенно проговорила хозяйка. Она ведь тоже торговала спиртным.

Я зашел в соседний магазин и, прихватив круглый хлеб на завтрак, направился к воротам в захламленный и заставленный машинами двор, который был своего рода чистилищем перед лазейкой в коридор, где были наши номера. Но неожиданно перед самыми воротами нос к носу столкнулся с Али.

—Я что-то тебя не понимаю, — едва взглянув на меня, раздраженно фыркнул он. — Ты уезжаешь в Согратль на два-три дня— а сегодня ты уже здесь… Какого, с позволения сказать, черта?

—Какого черта?! Я скажу, Али… Все дело в том, что у меня мозги дымятся от этой страны! Я схожу здесь с ума… Я не понимаю Дагестан!— выпалил я.

Али помолчал.

—Я тоже не понимаю, — вдруг сказал он грустно. — И никто не понимает.

XVIII.ИГРА ВНЕ ПРАВИЛ

Утром тщательно, вещь за вещью, я уложил сумку. Выловил по комнате все, что должно было быть положенным в рюкзак в последнюю очередь: вещи, которые могли понадобиться мне по прилете в Москву. Куртку, бейсболку, зонт…

Потом заварил чаю покрепче и съел хлеба.

Было еще слишком рано, чтобы звонить Али, но я понимал, что даже он вряд ли поможет. Ильяс оказался хитрее— заказал билет заранее и вчера вечером улетел. А Сулиете с трудом достали один билет через ФСБ.Так что сегодня рассчитывать мне придется, скорее всего, только на себя. Почему-то со вчерашнего дня меня не покидало ощущение, что я сделал что-то не то, и в результате вся поездка вывернулась наизнанку. Я больше не чувствовал себя в безопасности. Вчерашний вечер закончился в номере у Сулиеты, и так я узнал, что как раз в тех местах, где они снимали с Ильясом, была попытка взорвать погранзаставу (погранцов, в отличие от милиции, обычно не трогают). Кончилось все тем, что взрывом убило мирных жителей. Я пошел спать, когда Сулиета села писать статью, которую Али собирался опубликовать в сегодняшней газете. Что-то беспокоило их. Что-то неладное творилось в Дагестане…

Я вышел на улицу, поймал такси и попросил довезти меня до ближайших авиакасс.

Шофер был разговорчивый, слово за слово, и я пожаловался ему, что билетов, кажется, нету. Он е поверил, но сказал, что у него есть друг, летчик, который может достать, если только он не в рейсе.

—Давайте, если билетов не будет, позвоним этому человеку, — сказал я, отлично понимая, что без «знакомств» мои шансы убраться отсюда равны нулю.

Он был не против, только хотел, чтобы я сначала проверил, как там, с билетами. Все не верил, что билетов нет. Но я уже понял, в чем дело. День национального единства. В каком-то смысле мне повезло: я своими глазами увидел, как этот праздник отмечается впервые. Причем пробила это дело молодежь. И праздник удался: весь Дагестан собрался на главной площади Махачкалы в национальных костюмах, и люди просто ходили от стенда к стенду, от шатра к шатру и разглядывали, опознавали друг друга, угощались национальными кушаньями, пили чачу, водку, чихирь и удивлялись: это, значит, ногайцы… А это— кумыки… Аварцы… Даргинцы. Лакцы. Терские казаки… А вместе— это мы… Дагестан. И на этот праздник пригласили кучу народу. Из Москвы в Махачкалу я летел с актерами какого-то московского театра, который собирался на сцене Русского драматического в Махачкале показать «Тетушку Чарли» Брэндона Томаса. Там еще был молодой актер, карикатурно похожий на Джонни Деппа в фильме «Мертвец». Но все дело было в том, что он не осознавал карикатурности своего сходства и на полном серьезе то и дело поправлял челку и темные очки, надеясь, что за их стеклами не видно его глаз, бесконечно ищущих чужого «узнавания». Для верности он называл одного из своих приятелей «Никто»… И теперь, когда праздник кончился, все эти люди повалили назад. Поэтому шансов у меня было маловато…

Я зашел в кассовый зал и сразу подошел к свободному окошку.

—Один на Москву. Сегодня…

—Нет билетов.

—Послушайте, столько рейсов, хоть один-то билет должен быть…

—Понимаете, это не я вам отказываю, — сказала женщина-оператор за кассой. — Это компьютер выдает информацию. Сами смотрите: на сегодня нет. На понедельник, на вторник— тоже нет. Так что— до среды… Будете брать?

—Нет, — сказал я. — Попробую как-нибудь по-другому выбраться отсюда.

До среды… О, черт!

Я вернулся к шоферу и попросил, чтобы он позвонил своему другу. Он набрал номер. Долго не было ответа, потом он соединился, они что-то обсудили, и шофер напрямик сказал, что «тут одному хорошему знакомому нужен билет до Москвы». Молчание. В эту секунду я прикидывал, сколько нужно будет ему отстегнуть за эту фразу.

—Не может он помочь, — сказал, заканчивая разговор, шофер. — Сейчас он уже в маршрутке едет. Летит во Владикавказ, оттуда в Турцию. Вчера бы… Он бы сделал. Хороший мужик. Только бухает перед рейсом. И водку пьет, и пиво…

Я чувствовал себя зверем, попавшим в загон.

Вот оно: не то!

По дороге назад мой таксист сказал, что как раз возле Дома прессы есть стоянка междугородних автобусов Махачкала— Москва. Отправление— в семь вечера. Едешь ночь— день— ночь, а под утро— в Москве.

Перспектива ехать автобусом 36 часов не очень-то улыбалась мне. Чтобы проехать такое расстояние, нужен свободный режим передвижения. Как в автомобиле. Тут останавливаешься, тут обедаешь, тут разминаешься или гуляешь по степи… А автобус едет и едет, и ты в своем кресле постепенно превращаешься в закостеневший, саднящий кусок страдающей плоти. Хуже может быть только поезд, который тащится в Москву через Астрахань двое суток. Двое суток люди спят, пьют, молятся, ссорятся, нянчат кричащих детей— и ты воленс-ноленс наблюдаешь все это. А когда нервы у тебя не выдерживают, ты идешь в вагон-ресторан, заказываешь обед, пива и сутки от Астрахани до Москвы думаешь, сидя на вонючем унитазе с коликой в кишках, что у тебя: обычный понос, дизентерия или все-таки холера?

Когда я подъехал на такси к Дому прессы, рядом остановилась машина, в которой сидел Али с верным Шамилем за рулем. Али направлялся, видимо, к Сулиете. И тратить на меня время ему не хотелось.

—Куда ты идешь?— остановил он меня. Глаза его были суровы.

—Я иду в свой номер. Но коль уж встретил вас, хочу спросить: есть ли вероятность улететь сегодня?

—У меня куча дел, а теперь ты хочешь, чтобы я и твоими делами занимался?!

—А на кого мне еще рассчитывать здесь? Я уже выяснил— билетов нет.

—Шамиль!— обернулся к шоферу Али. — Возьми его паспорт. Попробуй сегодня на Москву…

—Или на Питер, — сказал я.

—При чем здесь Питер? Ты что, в Питер собираешься?— опять посуровел Али, видя в этом какую-то блажь.

—Нет, просто из Питера я за сорок минут долечу до Москвы, а если нет— всего семь часов поездом.

Питер… Если ты попал в Питер, считай, что ты уже в Москве. Даже если у тебя нет денег, в Питере ты наверняка отыщешь кого-нибудь из друзей. Они накормят тебя, напоят и уложат спать-почивать… А наутро дадут денег, посадят в поезд и отправят в Москву. Я вдруг понял, что любой город России, будь то Воронеж, Астрахань, Смоленск, Курск— любой город, куда можно перенестись на самолете или усилием воли, мне сейчас милее Махачкалы. Но не скажешь же этого Али?

—Хорошо, — приказал Али Шамилю. — Еще на Питер…

У Сулиеты мы дожидались возвращения Шамиля. За ночь Сулиета написала статью. Она молодец, сильная женщина. И она оказалась-таки права: все взрывы происками профессиональных боевиков не объяснишь. Их слишком много. Значит, есть своего рода «самодеятельность». Возможно, как реакция на страшную коррупцию и цинизм властей. Разумеется, далеко не «лучшие люди» снаряжают и взрывают бомбы. Но трагедия отчаяния налицо. Сулиета предложила мне свежие оппозиционные газеты. Я взял их и ушел в свой номер, чтобы не мешать их общим с Али делам.

Через некоторое время вернулся Шамиль. На Москву билетов, естественно, не было, а на Питер в воскресенье не было рейса.

—Возможности еще остаются?— спросил я Али.

—Когда будем провожать Сулиету, будь здесь. Может быть, удастся что-то сделать в аэропорту.

Я вышел из гостиницы. Так. Тошнота во всем теле становилась все сильней.

Сейчас я пойду в кафе и позавтракаю, вернее, пообедаю… Это раз…

Но тут я вспомнил фразу: «Лагман будете есть завтра…» и подумал, что не стоит искушать судьбу. Придется перекусить в другом каком-нибудь месте.

Автобус.

Двухъярусные современные автобусы Махачкала— Москва стояли возле гипермаркета «Пирамида», буквально через дорогу. Я решил разведать этот вариант как крайний. Автобусов было два. Они стояли бок о бок. Громадные белые автобусы. Возле одного прохаживался мееджер, который показался мне довольно симпатичным и сговорчивым парнем.

—Сколько времени вы в пути?

—Вы будете в Москве следующей ночью.

—А сколько стоит билет?

—Вам какое место: сидячее, лежачее?

—Сидячее.

—Две тысячи.

—Так. А бар в автобусе есть? Пиво?

Он взглянул на меня как на сумасшедшего:

—Бара нет. А пиво пить можно… немножко.

—В каком смысле «немножко»? Туалет-то есть у вас?

—Нет, ни у одного из наших автобусов нет туалета… Но остановки— каждые два часа… Вас зарегистрировать? Вы едете?

—Нет, пока не решил…

—Ну возьмите тогда визитку: вот этот, нижний телефон.

—Спасибо, — вяло отреагировал я. Но визитку взял.

Поначалу я отверг этот вариант. Тридцать шесть часов без туалета… Без каких-либо признаков удобств…