Каспийская книга. Приглашение к путешествию Голованов Василий

XIX.СКОРОСТИ ЭТОГО МИРА

Плато Усть-Юрт— удивительнейшее место на планете, площадью в 180 тысяч квадратных километров (что вдвое больше территории Португалии) и при этом менее исследованное, чем некоторые места Антарктиды или бассейна Амазонки. По Усть-Юрту проходит на мыс Тюп-Караган так называемая «хивинская дорога»— в далеком прошлом «дорога Хорезм-шахов», вдоль которой сохранились развалины города, караван-сарая и крепости. В 1873 году во время похода на Хиву это безжизненное пространство пересек отряд полковника Ломакина. Описание этого беспримерного перехода от одного колодца до другого, едва-едва способного напоить за ночь такое количество людей, лошадей и верблюдов, вряд ли может оставить равнодушным человека с живым сердцем. Кажется, сама природа своею суровостью здесь веками хранила себя от человека. Красноречивые названия отдельных урочищ и солончаков, вроде Барса-Кельмес ¹⁹⁸, подтверждали, что шутки с этим пространством плохи. Но при этом Усть-Юрт— это настоящая симфония камня, сравнимая по величавости и красоте с Большим каньоном плато Колорадо. Несколько натуралистов и палеонтологов, исследовавших в разное время Усть-Юрт, добавили красок в описание этого загадочного места, но по существу, оно так и осталось малоизученным: сам образ этого пространства так и не сложился. Большой каньон давно и во всех ракурсах снят и для журналов типа National Geographic, и для настенных календарей, не говоря уже о фильмах. Представить себе Большой каньон не составляет труда. Он стал достоянием культуры. А вот Усть-Юрт для абсолютного большинства живущих на Земле людей так и остается тайной за семью печатями.

С самого начала я выстраивал маршрут по Мангышлаку так, чтобы 2/3 его пришлись на Усть-Юрт. Однако, переписка с фирмой «Турист» ничего не принесла, что-то не связывалось. Только в Актау я понял, что у фирмы нет ни собственного маршрута по Усть-Юрту, ни знающих местность водителей.

Отклонение от «идеального» маршрута неизбежно и, может быть, составляет самую суть путешествия. В пути случайность чаще всего оказывается незримым творцом непривычного порядка, который и воспринимается как новина, «терпкость» мира. В чем мы и убедились, отправившись в Форт. Но теперь, кажется, нас ждала новая неожиданность: увидев нас, Евгения Михайловна просияла так, будто готовилась преподнести нам долгожданный подарок.

—Ну я же говорила!— с акцентированной радостью произнесла она. — Все образуется!

Выяснилось, что пока мы ездили в Форт, в Актау приезжал директор Усть-Юртского заповедника, имеющий свой интерес в туристах, который «отдал» нам в распоряжение одного из своих егерей, предупредив, что у того единственная машина— УАЗ с тентом вместо крыши, и если москвичи не очень боятся отбить себе задницы…

Легкий тентованный УАЗ— обычная машина военных и экспедиционных начальников, это лучшее, что можно себе представить для езды по бездорожью. Только пыли в него натягивает многовато.

У нас оставалось два дня. Два дня и четыре часа. В четыре часа утра в среду у нас самолет на Москву. Что мы можем успеть за это время? Ну… Ну только взглянуть на Усть-Юрт одним глазком. Лучше все же, чем ничего. Мне ни за что не хотелось уезжать, не повидав Усть-Юрта.

—Тогда я звоню, — торжественно объявила Елена Михайловна.

Некоторое время разговор шел на казахском. Он разогревался весьма постепенно, но вдруг дошел до точки кипения:

—У меня был ваш директор, он обещал, что вы, Берик, заедете за ними и заберете!— вскричала Евгения Михайловна, покрываясь апоплексическими пятнами.

Ее собеседник тоже, по-видимому, немного повысил голос, потому что его вдруг стало слышно.

—Ну, тогда пусть директор и забирает, раз обещал, — спокойно сказал неведомый Берик. — Я сейчас в степи, за 80 километров от Узеня, дотемна и в Узень не успею…

Егерь. В степи. Егерь и должен быть в степи, а не мчаться по первому зову за какими-то москвичами…

—Вообще-то тентованный УАЗ— не для шоссе машина, — сказал я. — Сколько до Узеня? Двести пятьдесят? Ему и за три часа не добраться. Спросите, куда подъехать завтра утром, а там что-нибудь придумаем.

—Он говорит, что будет ждать в конторе заповедника.

—Я вызову такси на девять утра…

Мы вернулись в гостиницу и заснули как убитые.

По дороге на Узень еще держался асфальт советской поры, изношенный сверх всякой меры. Ухудшить дорогу можно было, только латая его. Я не без любопытства пронаблюдал, как это делается. Сначала дорожные рабочие разводят костер, варят в больших котлах битум, потом бросают в него асфальт, мнут его досками и затем, навалив получившуюся массу на оголившийся кусок дороги, теми же досками разминают комья асфальта, утаптывая его ногами и поливая гудроном. Такой первобытный метод укладки я видел впервые. Было не очень понятно, почему у рабочих нет хотя бы дорожного катка.

Мангышлак не раз переживал революционные изменения: главное из них случилось, когда время вечности, в котором пастухи перегоняли отары овец и стада верблюдов по коловороту бесчисленных лет, было внезапно ввергнуто в поток времени исторического. В ночь с 4 на 5 июля 1960го шестая геологоразведочная буровая, производившая работы в голой степи в урочище Жетыбай, неожиданно стала сотрясаться, пока не была сорвана ревущим фонтаном ударившей из скважины нефти. Фонтан был такой силы, что вокруг на многие километры стоял гул и дрожала земля. Кочующие неподалеку казахи были уверены, что из-под земли вырвался черный дракон, разгневанный действиями нечестивцевгеологов, и спешили откочевать подальше от дурного места. Больше двух дней неукротимо ревел нефтеносный фонтан, возвещая начало новой эры в истории полуострова. Буквально через полгода огромные запасы нефти и газа были обнаружены возле колодца Узень, потом стали раскрываться все новые и новые месторождения… Беднейшая, полупустынная окраина республики в исторически ничтожный, колоссально-сжатый срок должна была превратиться в процветающий нефтегазоносный район. Открытиям на Мангышлаке радовалась вся страна. Спешно, через единственный порт, связывающий Мангышлак с внешним миром еще с царских времен— а именно через Форт, где была, по крайней мере, гавань, почта, телеграф и телефонная связь— на Мангышлак начинает поступать оборудование для нефтепромыслов, тысячи людей и тысячи тонн грузов, необходимых для строительства столицы Западного Казахстана— нынешнего Актау.

Ленинградские архитекторы получают заказ и с белого листа проектируют новый город. Скорости колоссальные. Преград нет. Хотя вокруг— безводная степь. Ну и что? Город будет напоен опресненной водой моря. Чтобы заработали опреснители, в районе бывшего залива Александр-Бай начинается строительство МАЭК— атомной станции на быстрых нейтронах— гигантского термального котла, ставшего здесь, в пустыне, источником света и тепла для города и гигантского опреснителя морской воды. Десятки делегаций из самых передовых ядерных держав приезжали взглянуть на это чудо. Ни одной стране мира еще не удавалось построить такой большой и современный город в пустыне. Почти все архитектурные и технологические решения при строительстве Актау были сверхновыми, экспериментальными. Это была революция! Квартиры со всеми удобствами, детские сады, школы, библиотеки, театры, институты… Это был настолько немыслимый, неожиданный шаг в будущее, такая красивая победа над природой, что он требовал какого-то нового осмысления мира. Вернее, осмысления новой задачи в овладении миром.

Недавно, читая дневники академика Сергея Курдюмова ¹⁹⁹, я вдруг поймал себя на том, что мысли, высказываемые им, собственно, и подразумевают постановку такой задачи: они запросто могли бы родиться и на Мангышлаке, где так остро ощущение одновременности существования и даже взаимопроникновения совершенно разных миров. При этом— миров с различными скоростями, «темпо-миров», как пишет Курдюмов.

«Сложная структура объединяет… структуры, существующие в разных темпо-мирах. Усложнение структур мира идет по пути объединения все большего числа структур из все более далеких по времени темпо-миров!» ²⁰⁰ Чтобы сложное целое не разваливалось, Курдюмов предложил обществу «режимы с обострением»: своего рода гимнастику для управленческих систем и экономики. Таким «режимом с обострением» могли бы быть конкурентные отношения в социалистической экономике или напряжение, связанное с решением больших экологических задач. Всякое развитие конфликтно. Конфликт заложен в природе мира и может потерять заключенную в нем разрушительную силу только в том случае, если сам будет «окультурен» и примет для общества форму испытания или цивилизационного задания.

Никто из руководителей тогдашнего СССР не мог понять задачу такой степени сложности. Она была слишком масштабна для высшей номенклатуры КПСС, ибо ставила перед обществом вопросы принципиально иного порядка: целью общественного развития объявлялся уже не «коммунизм», а непонятное «динамическое равновесие», которое, в свою очередь, ведет к «единому состоянию материи, состоянию точки Омега, браману, сверхорганизации» ²⁰¹.

«Динамическое равновесие» описывается все той же мыслью Уайтхеда: «Мир сталкивается с парадоксом, по крайней мере, в своих высоких проявлениях, — он жаждет новизны и в то же время страшится утратить прошлое, все то, что в нем знакомо и любимо…» ²⁰² Новизна и порядок должны быть взаимообусловлены, но этого мало. Как и куда двигаться дальше, когда человек обрел полную власть над природой и может одним нажатием кнопки уничтожить и себя, и всех своих врагов?

Только вглубь.

Курдюмов делает выписки из Вед:

Нравственная задача возведена в степень общечеловеческой проблемы.

Мир создан актом жертвы.

Круговращение мира: «нужно готовить пищу для всех».

Процесс проявления [развития] мира рассматривается, как карма…

Алкание истины, преданность и вера в идею, в путь, в цель! ²⁰³

Курдюмов предлагал утвердить кафедры «сравнительной мистики» Запада и Востока, чтобы воспитать человека, готового овладеть сверхсложной единой системой под названием «планета Земля». Аналогичные задачи ставились тогда и на Западе. Идея «планетарного разума», по крайней мере, в среде ученых, не казалась тогда фантастикой…

У нас запредельное торможение началось в самом центре управляющей системы— в Политбюро ЦК КПСС.Старческий маразм лидеров и циничная инертность молодой партийной номенклатуры сковывали всю жизнь общества. При такой дегенерации центра и центробежном движении «окраин» социалистическая империя не могла не разрушиться. На Мангышлаке сложная структура, когда-то созданная для СССР, оказалась не нужна и быстро разрушилась. Атомная станция на быстрых нейтронах, когда-то давшая жизнь Актау, была переведена на газ, чтобы не возиться с ее уникальным устройством. От химического комбината, построенного во времена СССР, сохранилась только мастерская по производству асфальта в одном из цехов. Сложные структуры повсюду регрессировали к максимально примитивным…

Идея «планетарного разума» отошла на далекую периферию сознания.

Измельчали смыслы, масштабы задач, масштабы вопросов…

Спираль развития нашего ушла в тень, в помрачение, в первобытные инстинкты— словно из страха перед уже давно возникшими глобальными задачами. Но мы не отдаем себе в этом даже отчета. Тем более любопытно, какими словами через каких-нибудь двадцать-тридцать лет будет охарактеризовано наше время? Что скажут люди будущего о нашей беспечной, но бескрылой жизни «в кредит», о ненасытной и пошлой игре в комфорт, «в домики», «в автомобильчики», о какой-то детской беспомощности перед любым искушением и духе стяжательства, охватившем целые народы? О «Большой политике», вдруг оказавшейся «по ту сторону добра и зла»? Боюсь, им просто нечего будет сказать. Может быть, правда, они согласятся, что время было скверное и нам суждено было пройти сквозь самые темные, духовно обездоленные, пустые времена…

Часа через два, миновав громадину газоконденсатного завода, мы приехали на какую-то пыльную площадь. Это и был Новый Узень. Жанаозень, как говорят казахи. Выглядел он не как поселок нефтяников, а как поселок собирателей кизяка— настолько у него был затрапезный вид. Трудно было поверить, что сияющая огнями хрустальная Астана, новая столица Казахстана, выстроенная на нефтяные деньги, и этот поселок— звенья одной цепи. Я думал, что у нефтяников хотя бы супермаркет должен быть, крытый бассейн, кинотеатр. Но ничего подобного у них как раз не было. Только пыльная зелень, гудки тепловозов, остановившееся время начала 60х…

Берика мы нашли в гараже управления заповедника, разместившегося в беленом одноэтажном домике— впрочем, все дома вокруг были одноэтажными. Он оказался мужчиной лет сорока пяти, мощного телосложения с симпатичным, загорелым, выразительным лицом степняка. На нем была камуфляжная куртка и такие же штаны, заправленные в высокие шнурованные ботинки. Его видавший виды УАЗ стоял на ремонтной яме.

—Вот, — сказал он, поздоровавшись с нами и откинув тент для того, чтобы мы могли забросить в кузов свои рюкзаки. — Сцепление полетело.

—Ну а новый-то диск купили?— поинтересовался я.

—Да, вот сейчас прилаживаю.

—Тогда сколько у нас времени? Час?

—Примерно час.

Значит, через час поедем, а приедем-то уж под вечер…

Время, разогнанное в дороге, вновь стянулось маслянистой каплей.

Мы зашли в привокзальное кафе— кособокое заведеньице, внутри которого стояли покрытые голубым пластиком квадратные столы и летали мухи. Здесь можно было, не рискуя всерьез расстроить живот, заказать лагман, хлеб и чай. Официантка, равнодушно взглянув на нас, ушла на кухню.

Не дожидаясь пока к нам подойдут— а это могло случиться нескоро— я протиснулся вслед за нею. Там официантка и повариха что-то жарили на плите и мыли посуду в грязных алюминиевых тазах.

—Два лагмана, два чая и хлеб, — попросил я официантку.

По неписаному обычаю столовок нам сначала принесли чай (почему-то с молоком), потом хлеб. Еду в последнюю очередь.

Ольга стала протирать салфеткой чашку с чаем и вдруг объявила, что есть здесь ничего не будет.

Чашка была жирная. Ложки тоже были жирные. Но это был такой формат обслуживания, ничего с этим нельзя было поделать, и поскольку нам все равно надо было где-то поесть перед дорогой, я попросил Ольгу съесть лагман и не делать из этого проблему.

В этот момент повариха-посудомойка и официантка, словно нарочно пытаясь опровергнуть мои доводы, пронесли к выходу полную жирных помоев бадью.

Один чай мы попросили без молока. Нам принесли.

Лагман был жидкий, но в советское время я и не такое едал, поэтому посчитал, что мы еще очень удачно отделались. А ложки Ольга вытерла салфеткой.

Рядом с этой столовкой на площади была парикмахерская: на вывеске местным художником были изображены масляной краской молодой казах в войлочной шапке и девушка-казашка с длинными черными косами.

Не поселок, а какие-то декорации к фильму о… О расстреле? Ведь если люди, нефтяники, так здесь живут, не протестовать для них было бы просто малодушием.

Неожиданно возник Берик.

Он закончил с машиной и мы, наконец, поехали.

—Берик… А полное имя какое же?— спросил я. — Я знаю, есть имя Серик. Боксер был, Серик Конакбаев.

—Ну вот, — сказл Берик. — Брат у меня Серик, а я— Берик.

—Это полное имя?

—Да.

Долго ехали вдоль нефтяных полей, протянувшихся на десятки километров. Все было как девять лет назад: старенькие качалки, насколько хватало глаз, поднимали и опускали свои механические головы. Под ними была желтая, ободранная земля. Не то чтобы там, на нефтяных полях, были разливы нефти и т. п. Просто была голая земля, даже без скудной пустынной растительности. Мертвая земля. Потом еще был поселок, весь желтый. Одноэтажные дома из темно-желтого камня, покрытые такой же темно-желтой глиняной обмазкой. Газовая разводка на уровне крыш. Ни деревца. Ни куста. Желтая засохшая грязь на разъезженной улице. В голом загоне желтый, пыльный, косматый верблюд. Я стал думать— как это: родиться здесь, пойти в школу, влюбиться, жениться, прожить жизнь и умереть. Жить и умереть в Казахстане.

В этом поселке Берик остановил машину и зашел в магазин. Взял несколько буханок хлеба, чай и пару банок концентрированного молока. Ничего такого, существенного, не купил.

Когда Берик узнал, что в нашем распоряжении всего полтора дня и четыре часа, он даже изумился:

—Так какой же смысл был ехать? На Усть-Юрт меньше, чем дня на четыре, и соваться незачем.

—Я и хотел дня на четыре. Не получилось. Теперь— что успеем, то и увидим. Что-то же мы можем успеть увидеть?

—Кое-что можно, — подумав, сказал Берик. — Если повезет— спустимся с чинка у Карамая. Потом, пещера есть… Пещер не боитесь?

—Нет, — ответил я, радуясь, что предприятие наше не совсем безнадежно.

XX.ЖИВАЯ ЗЕМЛЯ

Потом асфальт кончился, пошел грейдер. Это было даже лучше: шуму в кабине прибавилось, но трясти стало меньше. Солнце никак не могло пробиться сквозь странную белую мглу, которая застила небо еще в Узене. Я все надеялся, что к середине дня оно поднимет эту белую завесу, но вот уж минули часы наибольшей солнечной активности, а мгла так и не рассеялась.

Потом мы увидели на обочине дороги павшую корову. Стервятник кружил в небе. Мы въехали в другой темпо-мир. Мир без человека. Очень долго дорога тянулась по слегка всхолмленной местности: по обеим сторонам простиралась обычная степь темно-серого, графитового цвета, который мы уже видели. И здесь природа еще не пробудилась к жизни. После полутора-двух часов медленного подъема мы достигли долины, над которой поднимались невысокие чинки, совершенно розовые наверху и белые снизу. Помню ощущение мгновенного самозабвенья, почти счастья от этой красоты… Впрочем, слово «красота» ничего здесь не объясняет. Сухая, покрытая мелкими камнями желтоватая глина у подножья утеса, куст саксаула, несколько кустиков ежовника, и эти розовые, красные обрывы, кровянистые потеки в морщинах белого подножья— это просто код, с помощью которого душа открывается миру, сливается с ним, собственное «я» исчезает, и ты становишься частью пейзажа, как любая песчинка или несомый ветром клубок перекати-поля…

Вскоре дорога стала задираться все круче вверх и наш УАЗ выехал на вершину чинка. Мы остановились, чтобы размять ноги. Рядом как раз был участок— почти ровный круг— цветущей степи. Здесь росли какие-то странные, прежде невиданные растения— «верблюжий лопух» с тонкими, будто целлофановыми, блестящими листьями, желто-зеленые кустики курая— его ни животные не едят, ни в пищу он не употребляется, но, как сказал Берик, в Туркмении из него отжимают сок и пьют в малых дозах… Берик выкопал дикую морковь— она была желтого цвета и мало чем отличалась от той «туркменской моркови», которую мы видели на рынке в Актау. Вообще, судя по частоте употребления слов «туркменский» и «Туркмения», мы оказались в ином пространстве, нежели то, в котором пребывали до сих пор. Усть-Юрт— это и есть граница с Туркменистаном, граница между сравнительно еще мягким по климату Мангышлаком и полным безводием Больших Пустынь, подступающих с юга.

Здесь, наверху, мне наконец стало ясно, что такое «чинки» Усть-Юрта. Это длинные плато, остатки степи, плоской, как стол, которые тянутся на несколько сотен километров в направлении с юго-востока на северо-запад. Западный чинк узкий— от 20 до 40 километров шириной. Восточный, пожалуй, местами доходит до 100. Внизу между чинками— гигантский каньон, промытый в древности океанскими водами, в котором остались «острова» в виде различных по форме гор. Так как долина между чинками представляет собою огромный сор (солонец), то проехать по заповеднику даже на УАЗе можно только летом. И все заповедные места, как сказал Берик, мы сможем увидеть только с края чинка, глядя на них сверху вниз и издалека…

Берик затормозил в последний момент, так что сердце оборвалось— и впереди, затянутое мутной белесой мглой, сквозь которую так и не смогло пробиться тусклое оловянное солнце, открылось… Невероятное. В описании диковинных пейзажей, виденных мною вокруг Каспия, я столько раз употребил слово «инопланетный», что воспользоваться им еще раз было бы пошлостью. Если уж на то пошло, это и была наша планета, наша Земля, явленная нам в своем космическом величии. Мы стояли на краю обрыва— здесь его высота была никак не меньше 100–150 метров— а дальше, на всем пространстве до Восточного чинка, простиралась долина сказочных изваяний, проступающих из беловатой мглы. Силуэты горных останцов слегка напоминали японскую живопись на шелке Ватанабе Казэна ²⁰⁴, на которой вершины едва очерченных гор как бы подвешены в воздухе, а подножия тонут в тумане. Правда, белая пелена, которая застила нам даль, не была туманом. Если это и был туман, то какой-то необъяснимо сухой. Но японскую живопись я вспомнил весьма кстати, решив, раз уж природа так распорядилась, снять «страну силуэтов».

—Подальше от края!— бросил нам в напутствие Берик. — Тут восходящие потоки воздуха есть, может унести…

Кстати, любимым занятием самого Берика, как мы вскоре заметили, было прохаживаться по самому краю обрыва или даже в полнейшем спокойствии полеживать на этом краю, свесив ногу в пропасть.

Интереснее всего были разрушающиеся края чинка. В некоторых местах они оформились во вполне завершенные колоссальные изваяния, имеющие даже собственные названия, как, например, Боз-Жира— останец, напоминающий исполинскую голову двурогого носорога. В другом месте от тела чинка отделялась гигантская, неправильных форм, колонна, обнажая срез наслоений, сформировавших огромное тело известняка, а заодно и свежую палитру тонко подобранных цветов: белого, желтовато-охристого, буроватого, красного или лимонно-желтого. Какие соли рождали эти пигменты? Какими словами описать все это безудержное буйство форм, порожденных хаосом и сведенных, тем не менее, в единую гармоническую, почти симфоническую тему? В какой-то момент у меня возникло ощущение, что дать реальное представление об этой сокровищнице форм и цвета нельзя при помощи фотоаппарата, или этому надо посвятить не несколько часов, а несколько месяцев, может быть, годы. Ещелучше— вернуться сюда с кинокамерой и снять фильм, отслеживая каждый изгиб камня, его фактуру, плотность, многообразие форм. Глубоко и извилисто прорезанные в известняке сухие русла, каждое из которых завершалось столь же безводной, но разветвленной дельтой, покатые вершины гор, уходящие в мутную даль подобно каравану верблюдов, ущелья, трещины, палитры солонцов и, конечно, слои. Книгу известняка. Известняк во всем своем величии, во всей тяжести своей, во всей неисчерпаемости форм и развернутых панорам— сегодня предъявленных нам в белой мгле, а завтра на рассвете… Можно было только воображать себе игру алых лучей восходящего солнца на непорочной белизне известняка и убегающие в неровности белых стен голубые тени… А если представить себя углубившимся в эту страну изваяний, гор-останцов, в то самое неведанное, что так и хранило себя от человека, как отдаленные уголки амазонской сельвы, то от одной мысли об этом захватывало дух…

Усть-Юрт, да и вообще Мангышлак— это место, где хорошо проводить инициацию в каспийское пространство. На Усть-Юрте чувствуешь себя совершенно оторванным от людей. И если ты хочешь общения, то оно возможно только с Землей, с пространством. Формы, цвет, запахи, осязание, какие-то тонкие вибрации… Здесь нужно почти всегда быть немного шаманом, чтобы почувствовать энергетику этих пространств. Но именно здесь человек, как нигде, способен ощутить ритм Вселенной… Ведь Усть-Юрт, в некотором смысле, есть грандиозная книга о жизни планеты Земля. Книга о вечном круговороте материи, круговороте и взаимном превращении мертвого и живого.

Когда отряд полковника Ломакина, направляясь в Хиву, пересекал Усть-Юрт, один из офицеров заметил, что природа здесь уж очень сурова.

—Да что вы, ваше благородие, — отозвался кто-то из солдат-пехотинцев. — Здесь природы вообще никакой нету!

Чинки, на первый взгляд, действительно кажутся совершенно безжизненными. В одном месте я стал спускаться немного вниз, чтобы снять несколько отколовшихся от чинка вертикальных колонн и, видимо, первым прошел там после зимы, после того, как земля оттаяла. Это была серая, перемешанная с камешками глина, так жестко отдраенная ветром и запеченная солнцем, что упасть на такую поверхность было бы все равно, что упасть на напильник. Однако и из этой спекшейся глины в двух-трех местах пробивались зеленоватые стрелки какого-то растения. Высохшие, похожие на пепел прошлогодние побеги веером рассыпались вокруг. У растения не хватало сил распространиться вширь, вбросить семена в эту спекшуюся кору, взломать ее корнями и таким образом создать хотя бы подобие растительного покрова. Другой представитель местной флоры, прозрачно-зеленые стебли которого ветвились, как кораллы, сидя в ямке, скорее напоминал существо из минерального мира.

Парадокс заключался в том, что, несмотря на внешнюю безжизненность, весь этот мир спрессованных отложений, все эти немыслимые толщи известняка, как, впрочем, почти вся современная поверхность Земли, сами были порождением планетарной жизни. Миллиарды раковин крошечных моллюсков были перемолоты морем, чтобы сложить эту белую твердь. Некоторые раковины были совсем миниатюрными, как, например, покровы одноклеточных родичей амеб— фарамениферов. Еще меньше были похожие на крошечные запонки известковые крышечки микроскопической водоросли кокколитофариды, с помощью которых она собирала рассеянный в воде солнечный свет. Разумеется, морские ежи, рыбы, моллюски и прочие, более крупные и привычные нам создания тоже участвовали в этом грандиозном строительстве известковых толщ, но по сравнению с массой микробиоты их «вес» оказался меньше на несколько порядков. Разрушение известняков и вынос кальция в море запускает новый цикл биологически активной жизни известняка в виде микроскопических раковин, оболочек, рыбьих скелетов и ракушечек побольше. Построение которых из карбонатов— соединений кальция и углекислого газа— является, кстати, главным регулятором уровня углекислоты в атмосфере Земли: так много СО₂ поглощают химические реакции, связывающие углекислоту с известняком в морях и океанах. Когда ракушечки и водоросли умирают, их раковины оседают на океанское дно, где образуют новые отложения известняка. Под собственным колоссальным весом эти толщи постепенно погружаются в мантию Земли и плавятся. В конце (или в начале?) цикла некоторая часть СО_2, содержащаяся в расплавленной породе, снова извергается вулканами наружу и запускает следующий круговорот Жизни на Земле. С этой точки зрения «мертвое» может быть названо таковым лишь условно, поскольку оно не в меньшей мере ответственно за Жизнь на нашей планете, как и то, что мы по привычке называем «живым». Жизнь не может существовать в виде отдельных организмов или оазисов в пустыне. Живой— или мертвой— может быть только вся планета целиком…

В конце концов эти размышления прервал Берик, сказав, что солнце клонится к закату, и нам пора наведаться на кордон заповедника.

XXI.ВЫБОР

Мы отъехали от края чинка и через некоторое время оказались опять как бы в ровной степи, погруженной в полный покой. Вечерело. Кордон оказался маленьким домиком с плоской крышей: два окна, одна дверь…

Берик, подъехав к домику и выйдя из автомобиля, первым делом воскликнул:

—Ну что ж они— не полили!

На сильном, порывами налетающем ветру у входа в дом трепетало несколько тоненьких, обведенных круговой насыпью, молодых деревьев. Не разбирая багажа, Берик пошел с ведром к резервуару с водой, наполнил ведро, другое и бережно полил растения. Одно деревцо было побольше. Остальные— ну, может, по пояс…

—А что это за дерево, Берик?— спросил я, когда он поливал высокое деревцо.

—Это? Береза, — без тени сомнения сказал Берик.

—Какая же это береза?— изумились мы с Ольгой на два голоса.

—А что? Какие вообще березы бывают?— спросил без обиды Берик.

—Ну, разные, — взялась объяснять Ольга, — карликовые бывают, карельские, наша лесная— как ее? Но они все белые… Бер-бел… Индоевропейские корни… В общем, само слово «береза»— оно происходит от корня, обозначающего «светлый», «белый».

По-видимому, для тюркского уха Берика было неочевидно, что береза должна быть белая, корни «бер-бел» не уравнивались у него. Береза— это было просто название, без обозначения цвета. А может, он никогда и не видал берез. Разумеется я знал, что белизна березы проступает не сразу и молодое деревце долго рядится в кору темно-вишневого цвета. Но у этого кора изначально была зеленоватой.

—Это на тополь похоже, — сказал я. — По листьям.

—Узбеки, которые рассаду продавали, сказали, береза, — не из упрямства, а просто потому, что дело было так, сказал Берик.

—И все же тополь, наверное…

—Пусть будет тополь…

—Не-ет, карагач вон у меня, — сказал Берик и показал росток, на котором листья еще не распустились.

И все равно я порадовался, что возле дома будет и карагач. Карагач— это первое дерево, которое я узнал в Средней Азии, а узнав, сразу полюбил.

—Зачем же они батарею в дом внесли?— спросил Берик.

Солнечная батарея размером 1,25 на 1,6 м стояла в коридоре. Ее поверхность покрывал слой белой пыли.

Берик сунул в розетку концы двух проводов— и под потолком загорелась лампочка.

Он посмотрел на огоньки, высветившиеся на панели аккумулятора, и спокойно произнес: «нам хватит».

Итак, у нас был газ, свет, вода поблизости, три кровати в одной комнате, но самое главное— мы были на кордоне втроем. Работники заповедника, которые дежурили здесь в эту неделю, куда-то уехали. Не отскочили минут на сорок, а именно уехали— еды не приготовили, батарею в дом внесли…

На единственной конфорке газовой плиты, подсоединенной резиновым шлангом к громадному красному баллону, мы вскипятили чайник и заварили чай. Я достал походную смесь, которой неизменно пользуюсь со времен Колгуева (изюм, курага, грецкие орехи), сахар, сыр, какую-то еще закуску. Берик выложил печенье и хлеб. Он с удовольствием пил крепкий чай с молоком, но к еде был почти равнодушен. Съел кусок хлеба, потом попробовал кураги, потом опять съел хлеба и потом еще несколько раз достал по сухой ягоде абрикоса. И все. Этого ему хватало. И даже вечером совсем, когда Ольга сделала гречку с тушенкой на ужин, он ковырнул, чуть-чуть поклевал, но было видно, что своим чаем он и так обошелся бы. Вообще, Берик был абсолютно самоценный степной человек. Настоящий Следопыт. Он не просто любил природу, он жил в ней. Я же был обычный любитель. Мы с Ольгой были любителями. Но, кажется, наш неподдельный энтузиазм в конце концов все-таки склонил его суровое сердце в нашу пользу. Берик не обнаруживал своих чувств, но все-таки теперь относился к нам с явной симпатией.

Внезапно идиллия наша была нарушена.

Заревели моторы, рванул ветер со степи, захлопали дверцы: это вернулись законные хозяева кордона. Без особого энтузиазма мы вышли их встречать.

Прямо напротив входной двери стоял еще один УАЗик и грузовик, в кузове которого лежала стреноженная мохнатая верблюдица с верблюжонком. Я побежал к ней разглядеть получше, увидел жесткий кожаный ремень удил, продернутый через ноздри, беспомощный, слезящийся от напряжения и страха огромный черный глаз. Сначала я и не заметил, что приехавшие в стельку пьяны…

—Вишь, как белым затянуло-то все?— горячо дыхнул мне в лицо один из них. — Говорят, ступень упала, гидрозин ²⁰⁵ по всей степи разнесло, вот мы и пьем: так радиация лучше выходит.

Берик тихонько поговорил с ними, они оживились, загомонили в ответ, а потом расселись кто в грузовик, кто в УАЗ, приветливо помахали нам и уехали в неизвестном направлении.

Когда все стихло, мы втроем присели на лавочку у домика. Солнце село в серебряную мглу. Небо стало меркнуть. Потом— на полупрозрачном еще своде его зажглась одна ослепительная звезда. Не могло быть сомнений, что эта та самая звезда, которую мы разглядывали, гуляя в Подмосковье по протаявшим тропинкам вечера еще неделю назад. Удивительно яркая.

—Это Венера, — сказал Берик.

—Я же говорила, — сказала Ольга.

—Но Венера же— утренняя звезда, — сказал я единственное, что знал по этому вопросу.

Потом все больше становилось звезд на небе, все темнее вокруг.

—А что, правда ступень упала?— спросил я. — Откуда эта белая мгла?

—Да это просто ветер дует с солонца, — спокойно сказал Берик.

Как все просто: ветер поднял мельчайшие чешуйки известковой пыли и соли— вот вам и весь «сухой туман». Пусто-пусто было вокруг. Один мчался по степи и, натолкнувшись на дом, недовольно подвывал и свистел ветер.

Берик рассказал, что был девятым ребенком в семье. А у него сыновей только трое. Все, кроме младшего, выросли, разъехались. А когда-то жили здесь, на кордоне.

—Хорошо здесь, — сказала Ольга, закрывшись от ветра капюшоном штормовки. — Как это? «Хуторок в степи»? Откуда это?

—Да повесть была для юношества, — вспомнил я. — Я не читал.

—Название красивое.

—Да, красивое…

Мы помолчали.

Еще Берик рассказал про разных интересных людей, которые приезжают на кордон. Меня, в частности, заинтриговал некий венгр: ему лет семьдесят, он приезжает сюда уже третий год. Сначала прилетает в Туркмению, там нанимает два джипа, двух водителей-туркменов. Одна машина полностью забита экспедиционным и фотооборудованием, в другой— он. В этом году пробыл здесь восемь дней. При этом ему заповедник дает гида, гид ему все показывает, он— фотографирует. Я заподозрил, что это какой-то крупный фотограф европейского или даже мирового класса, который открыл здесь для себя новую натуру (ну не все же снимать Гранд-каньон в Штатах?) и вообще ищет новые горизонты, новые ландшафты.

Все темнее становилось вокруг, все больше звезд высыпало на небе…

Мы затихли под этой мерцающей скрижалью.

Черный ветер по-прежнему налетал из степи, опутывал своими волосами, скомканными рваными звуками отзывался в ушах… Он не хотел причинить зла, но демонстрировал безразличное равнодушие ко всему на свете. Плевать ему было на пыль, которую поднял он с солонца; он проснулся, он потягивался, он играл с каждым камешком, с каждым листком, с каждым лепестком огня, с каждой песчинкой этой пустыни.

Внутри домика ветер пару раз отозвался гулом железного ставня, ударившегося о стену.

Он и о крышу бился, но не мог нигде как следует зацепиться за нее.

Под эти глухие удары ветра я и уснул.

В эту ночь не повезло Ольге. Я проспал до утра, как убитый, а она спала плохо, что в результате и сказалось. Но все-таки три дня очень сурового ритма она выдержала. И самое главное— ей нравилось, и я ощущал настоящее блаженство дарителя. Проснувшись утром в прекрасном настроении, я уже предвкушал, как завершится сегодня наша поездка главным приключением— маленьким путешествием в глубь Усть-Юрта.

Берик вел себя столь естественно-непринужденно, что я как-то не подумал, что мы, в общем-то, уезжаем на целый день— и даже походной смеси не взял с собой. Только бутылку воды.

Небо было голубое, почти совсем ясное, только у горизонта залегала похожая на облако белёсая полоса. Ничего такого особенного по сравнению с тем, что мы уже видели вчера, не было. Как только мы подъехали к краю чинка, Берик сказал:

—Вот это и есть Карамая…

Внизу, в долине между чинками лежал красиво обточенный горный хребтик. Твердый выход каких-то древних, темных, синеватых пород, подсвеченных золотистым солнцем.

—«Карамая» значит «черный одногорбый верблюд», — сказал Берик. — «Кара»— ты знаешь. А «мая»— это как раз и есть одногорбый верблюд.

Хребтик, действительно, черным горбиком лежал посреди белого, как снег, солонца.

Я сделал пару снимков, но решил, что лучше разгляжу его потом, когда мы спустимся.

Мы вышли из машины. Здесь по краю чинка остались построенные охотниками неолита загоны для архаров. Грубо говоря, сложенное из камней заграждение по колено высотой: вертикальные опоры и горизонтальные перекрытия. За десять тысяч лет многие перекладины обвалились, но в целом ловушка могла бы еще работать: дикий баран, архар, никогда не перепрыгивает неизвестное препятствие, бежит вдоль него. Поэтому ловушка имела вид стрелы— со стороны степи в раскрытую часть этой верши древние охотники загоняли архаров, а в конце, где загонные стены сходились в острие, архаров в откопанных и обложенных камнем ямах уже поджидали охотники…

Потом мы прошли несколько километров по дуге, описывая почти правильный полукруг вокруг лежащего внизу хребтика, и в конце концов вышли то ли к его хвосту, то ли к голове. Здесь внизу чинка из-под известняка выдавило более древние, глинистые сланцы— и это, скажу вам, было зрелище! Как на палитре художника, на земле смешивались яркие, совершенно нехарактерные для белизны Усть-Юрта цвета: охристый и красный, желтый, зеленый, небесно-голубой… Край чинка был здесь сильно разрушен, не обрывался отвесно вниз, а просел полого, громоздясь россыпями камней. Я подумал, что здесь мы и спустимся на дно каньона.

—Нет, здесь не спустимся, — убежденно сказал Берик.

Он оставил машину в распадке, где она была совершенно не видна. Здесь в лощине оказался небольшой сарайчик (в котором в случае чего можно было бы и переночевать), колодец «с самой вкусной водой на Усть-Юрте» и небольшой садик, посаженный, как легко догадаться, Бериком, но в его отсутствие засохший. В живых осталось только одно деревцо, как раз вроде тополя.

Берик предложил ущельем спуститься вниз. Я думал, что вниз— это вниз до конца, до упора. Но он хотел только проверить, есть ли вода еще в одном колодце. Небольшой крючочек туда-обратно— для него это не имело никакого значения. Но нам эта прогулка обошлась неожиданно дорого. Ничего не зная про колодец, мы бодро пошли вниз. Ущелье было красивое: саксаул, немного зеленой травки, выросшей вдоль влажного еще русла высохшего ручья, цветы, огромные камни в виде чечевицы, разноцветные глины русла… Здесь мы встретили следы волчицы с волчонком, увидели сову, черепаху. Потом показался старый, выложенный камнем колодец диаметром сантиметров шестьдесят и глубиной, наверное, метров семь.

По очереди мы заглянули в него.

—Сухой, — сказал Берик. — Чистить надо.

От колодца вниз ущелье расширялось, вокруг вставали отвесные стены из красной глинистой породы, по-разному источенной водою, так что «ворота» в ущелье были украшены красными колоннами с желтыми капителями, похожими на фигуры воинов. Все это было очень красиво, и настроение было приподнятое, но тут выяснилось, что путь вдоль русла ручья не ведет вниз. Пути воды и пути человека в горах чаще всего не совпадают.

И надо подниматься.

Солнце уже здорово припекало, и чтобы не тратить понапрасну времени, Берик стал подниматься наверх по крутому склону. За ним шла Ольга. Я замыкал шествие. Подъем был крут и утомителен, тем более, что под ногами был мелкий камень или крошащаяся сухая глина.

Берик сказал, что люди, привыкшие к обычным горам, оказавшись на Усть-Юрте, говорят, что подъемы здесь трудные, «будто к земле прилипаешь». Это из-за того, что порода мягкая: сланцы крошатся, сыплются, нога вязнет, соскальзывает вниз. Здесь не ступишь твердо с камня на камень, не толкнешься вверх. И вот на этом подъеме Ольгу стало заклинивать. Стоило нам чуть-чуть подняться над ущельем, как она уже спиной чувствовала страх высоты. Я помню момент, когда она испугалась и ухватилась рукой за кустик ежовника, мгновенно проколов себе ладонь колючками. Боль и страх высоты пригнули ее, и она замерла, вцепившись в крутой склон всеми четырьмя конечностями.

—Сними рюкзак, отдай мне, — пытался подбодрить ее я. — Не волнуйся…

Мы к этому моменту поднялись по склону до высоты, примерно, этажа седьмого. Человеку равнины, чтобы привыкнуть к горам, нужно время. Я избавился от страха высоты только в Кабарде, лет двадцать пять назад, пережив несколько унизительно-подлых состояний полного оцепенения. Потребовалось дня два, чтоб эти приступы прошли.

Я почти забыл об этом неподконтрольном ужасе. Теперь тот же страх вцепился в Ольгу. Я видел это по скованным движениям, которые она делала, пытаясь освободиться от рюкзака, по капелькам пота, мелким бисером выступившим на ее лице, по медленным, качающимся движениям, которыми она пыталась стронуться с места. Что делать— жена моя родилась в маленьком степном городке на юге России и всю жизнь прожила вдали от мира вертикали. Она впервые оказалась на склоне, сравнимом по высоте и опасности со склоном горы.

Вот ей удалось освободиться от лямок рюкзака. Я подполз к ней, чтобы принять его, чтобы она не глядела туда, вниз, где ей мерещится бездна.

Она дернулась, как подломившая ногу лошадь, но встать не смогла. Глаза потухли. Она воспринимала мои слова как простую помеху в эфире ее взбунтовавшихся чувств.

—До конца этого склона осталось метров тридцать. Там, наверху, страх пройдет. Двигайся наверх, не застывай, двигайся…

Когда мы выбрались, наконец, на вершину, оказавшись на небольшой плоской площадке у края чинка— у Ольги было совершенно несчастное, изможденное борьбой с этим нутряным ужасом лицо.

Понемногу она освоилась, в движениях исчезла деревянность, она взяла свой рюкзак, сделала несколько шагов… Пластика восстановлена… Лицо очистилось от пота, глаза ожили…

—Ну и колючий он, этот ежовник, — произносит она первые слова. — Я руку в трех местах проколола.

—Ничего, заживет.

Берик, возможно, даже не заметил, как совершалась эта маленькая драма. Он лежал на краю чинка в своей излюбленной позе, свесив одну ногу вниз, и щурился на солнце.

Здесь в одном месте чинк тоже был сильно разрушен и обломки его громоздились по склону и у подошвы обильными навалами камней.

—Спустимся, дойдем до Карамая, в трещину сходим, там родник есть, одички попьем, умоемся, часа четыре побродим— и тогда уже домой.

—Я не пойду, — вдруг сказала Ольга.

В ее голосе была такая твердость, что я взглянул на нее с изумлением.

Как же так… Ведь мы приехали сюда только для того, чтобы спуститься… Чтобы не просто посмотреть с высоты чинка на живописные окрестности, как последние туристы, а чтобы хотя бы на пядь заступить за… Войти хотя бы чуть-чуть в это пространство…

Я еще раз посмотрел на Ольгу. За девять лет совместной жизни я изучил все степени ее упрямства и прекрасно видел, что она не тронется с места. Мне бы надо было обнять и поцеловать жену, сказать ей слова утешения, сказать, что я не виню ее, что я люблю ее даже в слабости— и, разумеется, не могу просить ее еще раз испытать животный страх, от которого она только-только отошла…

И все-таки в какой-то момент я почти ненавидел жену за слабость.

Ведь мы больше никогда не окажемся здесь, никакого другого шанса не будет…

Она смотрела в сторону каким-то чужим, невидящим взглядом.

Сейчас для нее этот склон, этот спуск, любая возможность рецидива этого ужаса— невозможна. А мы ведь приехали на Мангышлак в наше свадебное путешествие, и было бы гадством превращать его в дорогу ужаса…