Каспийская книга. Приглашение к путешествию Голованов Василий

XV.СУФИЙ

Он легко согласился на разговор, как будто даже ждал этого, но держался с тем напускным спокойствием, которое сразу выдавало его неопытность. Разговаривали мы в его домике: в окошко было видно, как быстрой походкой прошла на кухню Куралай, а оттуда появился бодрый, в свежей рубашке и жилетке дед, оглядел двор. Остальные, по-видимому, еще спали, причем все— и мужчины, и женщины— спали в одном месте, на кухне, вернее, в большой комнате вокруг стола, где у стены вчера были свалены стеганые одеяла, которые, видимо, и пошли в дело, как только пришло время ложиться. Я подумал, что безнадежно испорчен цивилизацией, привыкнув спать в тишине и в одиночестве— и это делает меня легко уязвимым. А эти люди просто легли там, где теплее— и спокойно проспали всю ночь, не вскакивая с нервной судорогой во всем теле и не прислушиваясь к шороху каждого жука. Но тут я вспомнил Калиму. Спала ли она? И брат ее мужа, с такой страстью рассказывавший вчера про бешбармак, возможно, только для того, чтобы спастись от безумия и тьмы, что шла за ним по пятам— он спал ли? Откуда мне знать? Вот мужик в красном рабочем комбинезоне показался. Что привело его сюда? Не пройдет и пары часов, как все мы разъедемся, разлетимся в разные стороны, так толком ничего и не узнав друг о друге. Чтобы разобраться в сплетении судеб оказавшихся вместе (и очень близко) людей— надо бы остаться здесь еще на день-другой. Мы снова слишком торопимся, даже когда кажется, что все делается не спеша. Но что поделаешь? У нас все расписано. И даже билет обратный куплен. Я хотел купить билет в одну сторону, хотел оставить нам возможность выбора, немного свободы— но свобода оказалась так дорога, что пришлось все же взять билеты туда-обратно. Может быть, сейчас самый свободный человек— это наш хозяин, Самалхан: здесь он чувствует себя на своем месте, делает свое дело, никуда не торопится, никого не подгоняет. Бедность? Но если к ней правильно отнестись, это тоже своего рода свобода. Самалхан, кстати, один из немногих, кто это понимает.

Биография у него была самая обычная: родился в 1975 году, в Актюбинске закончил двухгодичный курс в медресе, совершил хадж в Мекку, после чего стал имамом одной из городских мечетей— в общем, все шло у него как надо, пока он не заболел. Вот: заболел. Почему-то я мгновенно отреагировал на это слово:

—Как заболел?

—Ну, душевно наверно, духовно.

—Почему?

Если он человек духа, то должен знать, почему судьба его дала трещину.

—Трудно там… наполнять… заполнять… Держать себя духовно. На суету много времени уходит.

Так, так. Его, значит, переломало. Духовно… Су-е-та…

—А что для вас главное в исламе?

—Человек. Не просто-так-человек, а как духовное существо.

—Поэтому Мангышлак выбрали?

—На все воля Аллаха. Паломником был, по святым местам. Кроме святых мест, чистых мест на земле не осталось. Или в степь, в гору идешь. Люди слабые стали. Грязные стали. Ни во что не верят, кроме денег. И я остался на святых местах. Семь лет на Султан-Эпе работал. Теперь уже год— здесь. Люди приезжают— я направляю. Потому что люди даже на святых местах не могут понять-разобраться, что правильно, а что неправильно. Им сначала успокоиться надо, очиститься надо. Надо пожить здесь маленько. Кому три дня, кому— неделю. А уж потом отправляться— к Шекпак-Ата или к Султан-Эпе. Потому что иначе они их энергию не почувствуют даже.

Вот как. Непростой человек этот хранитель.

—Вы сами выбираете, когда туда человеку идти?

—Да, говорю: поживите пока два, три дня, недельку… Духовно приподняться немного…

—Интересно, что вы обо мне скажете.

—Понимаешь много, а как в клетке живешь. А жить нужно, как в старину суфии жили.

—Все верно, но вы же сами из города убежали, значит, понимаете.

—Да, многое без слов понятно.

—Расскажите про этих ребят молодых. Они вчера только работали, за стол даже не сели. В послушниках, что ли, у вас?

—Да, пока в послушниках. Они из Туркмении вернулись. Знаете про восстание 1931 года? Когда коллективизация здесь началась? Много людей тогда с Мангышлака со своим скотом в Туркмению ушло, в Иран. Сейчас возвращаются. Я их заметил на святых местах. Сюда позвал.

—В Шекпак-Ата с ними были уже?

—Нет. Готовл только.

—А вот этот, в комбинезоне? Он как здесь оказался?

—Приехал помолиться. Я ему сказал, чтоб дольше оставался. Но он решил: помолится— и уедет. А уехать не может: машина сломалась у него. Он чинил-чинил, потом говорит: «Ладно, раз Аллах не отпускает, останусь».

—Про ваххабитов слышали?

—Это против религии настоящей. В жизни не бывает два цвета— черный и белый. Не внешний закон человека человеком делает, а внутренний. Они говорят: пусть будет, как при Пророке было. Нет. Пусть будет, как есть. Это роли не играет. Главное— чтоб у человека душа была чистая.

—Это точно.

—Я тебе сейчас помочь не смогу— у тебя все мысли уже вперед убежали. Но если время будет, приезжай обязательно. На неделю хотя бы. Тогда не будешь спрашивать, сам все будешь понимать…

В этот момент в прихожей появились ребята, о которых мы только что говорили.

О чем-то сказали по-казахски.

—Ну вот, — с облегчением произнес Самалхан, легко вскакивая на ноги. — Пора мне.

—Спасибо за разговор.

—Инш Алла! ¹⁸⁷

Вот и повстречался я с современным суфием— простоватым, но мудрым проповедником. Наставником. Этого дара я в нем не разглядел, не думал, что разговор с ним будет интересен. А вот как повернулось.

Потом все собрались в трапезной. Я поглядел на Калиму. Она выглядела посвежевшей, отдохнувшей после сна. В мою сторону она даже не посмотрела— как будто и не было этого ночного разговора. Вот деверь ее выглядел действительно неважно. Теперь, когда рассуждения о бешбармаке не воодушевляли больше его лицо, он выглядел как подраненный голубь, который не может взлететь. В дневном свете становилась видна и глубоко залегавшая под глазами чернота. Не синь— свидетельство тоже не слишком воодушевляющее, а именно чернота, в которой было что-то пугающее. В последний раз мы попили чаю, помолились вместе со всеми, попрощались навсегда— и отправились в мечеть. Ренат загрузил наши вещи в багажник и поехал нижней дорогой, а мы с Ольгой отправились верхней, пешком. Мужик в красном комбинезоне шел впереди нас под водительством Самалхана. Откуда-то сбоку, пробираясь средь могил древнего кладбища, возникла Куралай со стариком. По такому торжественному случаю она надела прямо поверх джинсов белую юбку и повязала голову платком.

XVI.МЕЧЕТЬ ШЕКПАК-АТА

Чувствительное похолодание климата, случившееся в конце мелового периода— около семидесяти миллионов лет назад, привело к революционным изменениям на третьей по счету планете Солнечной системы, не имевшей еще тогда своего нынешнего и столь привычного названия— Земля. Крушение царства рептилий, безраздельно, хладнокровно и бессмысленно господствовавших на Земле 200 миллионов лет, дало толчок быстрой эволюции млекопитающих, в том числе и приматов, одним из наиболее совершенных— а потому и опасных— представителей которых со временем стал современный человек. Гигантские папоротники, хвощи и вообще вся сопутствующая царству динозавров флора Триаса и Юрского периода сменились растениями современного типа. На обочине этих грандиозных изменений остался— кратковременный к тому же— триумф мшанок над коралловыми полипами. И те и другие представляют собою простейшие колониальные морские организмы, главным органом которых является ротовое отверстие и желудок. И те и другие, как и абсолютное большинство живых организмов, строят себе скелеты, используя кальций. Правда, скелеты эти внешние: живой «мешочек» кораллового полипа (как и «червячок» мшанки) сидит внутри своего скелета, как в убежище. Отличие в том, что коралловые полипы— рифостроители, порожденные ими бесчисленные формы кораллов сложны и с трудом поддаются описанию, что знает каждый, кто хоть раз воочию видел коралловый риф. Мшанки— обрастатели. Их построения много проще. Грубо говоря, они напоминают известковые соты с дырочкой, откуда сидящий внутри зооид высовывает свои люминесцентные щупальца, приманивая микроскопических обитателей моря. Наслаиваясь друг на друга, такие «соты» образуют корки, а со временем— колоссальные толщи известняка. Именно благодаря крошечным дырочкам, в которые залетает ветер, пыль, а потом и песок, выполняющий роль абразивного сверла, мшанковые известняки образуют поразительные формы выветривания. В конце мелового периода чинк, в котором вырублена мечеть Шекпак-Ата, представлял собою большую морскую колонию мшанок, что спустя миллионы лет и породило тот великолепный фасад, который встречает путника, подошедшего к храму. Этот фасад десяти тысяч изваяний и миллиона раздутых, рассверленных ветром отверстий— едва ли менее впечатляющ, чем само упрятанное внутри горы сакральное пространство, являющее собою торжество аскезы— гладко вытесанное в толще чистого белого известняка помещение в форме креста, единственным украшением которого являются четыре толстые полуколонны с незатейливо украшенными капителями. Мусульманский михраб, позднее добавленный в этот интерьер— почему храм и стал называться мечетью— тоже ничем не украшен и представляет собою обычную нишу в стене.

Самалхан первым поднялся к входу и, подождав, когда все остальные поднимутся вслед за ним, встал на колени и приготовился читать молитву. Куралай сложила перед лицом ладони и с трепетом ждала начала. Ей явно нравилось все мистическое. Рядом с нею стоял дед в полном костюме, с вниманием и готовностью следивший за действиями нашего гуру, как будто ждал, что в какой-то момент Самалхан пригласит его присоединиться, позовет хотя бы вскричать— «Ай, Алла!»— вместе с ним. Но этого не произошло. Свое право быть единственным проводником к Богу хранитель мечети оберегал довольно ревнительно, и дед долгое время так и оставался на положении экскурсанта. Мужик в красном комбинезоне на большее и не претендовал. Он не силен был в вопросах религии и опасался только пропустить неизвестный ему главный момент действа, став свидетелем которого он оправдал бы свою паломническую миссию. Я после бессонной ночи решил, что мистики с меня довольно.

Самалхан прочитал у входа очистительную молитву, и все по очереди поднялись в мечеть. За девять лет здесь мало что изменилось, разве что стопка влажноватых стеганых одеял, которыми укрывались ночующие прямо в мечети паломники, огарок свечи, потеки воска и другие следы человеческого обитания исчезли, помещение было аккуратно выметено, да откуда-то явились безвкусные ярко-малиновые занавески с блёстками, которые никак не соответствовали аскетическому духу храма.

Самалхан, сняв калоши, вновь преклонил колени против михраба и стал читать молитву. Дед был рядом с ним, но молчал, поскольку не знал арабского, и только убедившись, что молитва закнчена, собравшись с духом, вонзил: «Ай, Алла!!!»— чем, по-видимому, был полностью удовлетворен.

Затем настала очередь Куралай. Она повела себя как опытный гид: обратила наше внимание на некоторые детали в устройстве храма— очаг в центральном зале с прорубленным над ним в куполе отверстием, куда утягивались следы копоти, изображения лошадей, быков и других животных, в разное время оставленные здесь кочевавшими на Мангышлаке племенами, и, наконец, несколько глубоко процарапанных контуров раскрытой человеческой ладони— «руки Фатимы», которая с древнейших времен выполняет функцию мощного оберега. Одна такая ладонь была выцарапана в известняке действительно, кажется, давно, внутри ее контура сохранились арабские буквы. Мужик в красном комбинезоне, потеряв, по-видимому, надежду понять, когда же наступит главный момент церемонии, устроенной Самалханом, услышав про «руку Фатимы», решил, что это-то и есть главная святыня храма, своего рода USB-порт для прямого соединения с Аллахом. Подойдя к стене, он накрыл своей могучей дланью небольшой, по размерам явно женский контур левой ладони, несколько раз с силой надавил на него, как будто посылая Господу сообщения, которыми он хотел с ним поделиться, после чего отошел от стены с чувством явного облегчения и чего-то наконец свершившегося.

По каменной лестнице мы поднялись наверх и оказались на плоской вершине чинка и, соответственно на крыше храма. Здесь сохранились развалины еще одного сооружения, прикрывавшего дымоход— тот самый куб, который мы с Ольгой и видели в час заката.

—Вот, — сказала Куралай торжественно. — Вы были в Азербайджане, видели Атешгях ¹⁸⁸, храм огнепоклонников?

—Видел.

—Правда, похоже?

—На мой взгляд, совершенно не похоже. Атешгях весь прозрачный, у него с четырех сторон арки, чтобы огонь виден был отовсюду. А здесь— стены глухие… Да к тому же алтарь-то, очаг— находится внизу, а эта постройка, в лучшем случае, работала, как печная труба… Какой нормальный огнепоклонник станет прятать огонь под землей, а наружу выпускать дым? К тому же я не понимаю, что тут можно сжигать… Колючки? Их хватило бы только на то, чтобы Шекпак-Ата мог приготовить себе еды. Да и копоти на стенах маловато для большого огня…

Не помню, когда у нас с Куралай завязался этот спор об изначальном происхождении храма— зороастрийский он или христианский, но похоже здесь, на крыше мечети Шекпак-Ата, Куралай решилась предъявить мне решающие аргументы.

—В Х веке Мангышлак был хорезмийским владением. Здесь был большой город— Кызыл-Кала. В Хорезме родился Заратустра, его «Авеста» написана там…

—Милая Куралай, Кызыл-Кала я видел— это не город, скорее большой караван-сарай на пути из Хорезма в Хазарию… Х век для зороастризма— уже глубочайший упадок… В общем, я не хотел бы спорить, не зная досконально вопроса ¹⁸⁹.

Но остановить Куралай было нелегко.

—Но оссуарии?— она прошлась по плато, тут и там усеянное высеченными из известняка надмогильными плитами и, наконец, нашла одну, несколько сдвинутую в сторону, так что в могиле, вырубленной в камне, можно было отчетливо различить человеческий скелет.

—По-моему, это обычная могила. И потом, огнепоклонники вообще не хоронили своих умерших в могилах… Как-то по-другому с ними обходились… ¹⁹⁰

—Но кости потом куда-то надо было девать?

—Здесь не кости, здесь одиночное погребение, скелет отлично сохранился, как его положили, так и лежит…

По счастью, Куралай мудро решила прекратить спор. К тому же и дед, тоже вместе со всеми бодро поднявшийся на «крышу» храма, неожиданно обнаружил натертое паломниками каменное «кресло», в котором, по преданию, любил посидеть Шекпак-Ата. Кряхтя и счастливо улыбаясь, дед, опираясь на палку, стал усаживаться в это кресло. Отзывчивая Куралай бросилась ему помогать.

Вид оттуда в самом деле открывался отличный: вот дорога, по которой мы пришли, золотая крупинка солнца на куполе мечети, в которой мы ночевали, дальше— далеко-далеко— свежая утренняя полоска моря. Кажется, с вершины этого чинка мы и видели море в последний раз. Но мы еще не знали, что этот раз будет последним: не знали, что море раз и навсегда сбылось уже вчера. Я до последнего дня верил, что это была еще не встреча, а так— подготовка…

Потом тем же ходом через мечеть спустились вниз и некоторое время разглядывали фантастический фасад храма. Я хотел все-таки поснимать его и потом сравнить то, что получится, со съемкой 2003 года. В результате ни одного похожего снимка я не сделал. Почему-то меня увело в частности, в детали, слагающие это немыслимое целое. И вот что стало понятно: архитектурное «лицо» этого фасада определял абсолютный хаос. Но он-то и создавал ощущение гармонии. Не было орнамента, с которым можно было бы сравнить созданные природой украшения фронтона: орнамент основан на повторяемости, а здесь повторяемость отсутствовала принципиально. Здесь царила неевклидова геометрия. И если некоторые детали поверхности и можно было сравнить с ноздреватой фактурой блина, испеченного из дрожжевого теста, то и этот блин нужно было бы еще подрастянуть, подвыпучить лупой или фильтрами Photoshop^, a, чтобы вставить в этот фасад. Ни одной одинаковой дырки, ни одного равного угла, растяжка и скручивание всей координатной сетки, уподобляющее твердую поверхность морским волнам… Колонны немыслимой формы, раздутые ветром «слуховые окна» величиной в таз, в котором прячется пять или шесть отверстий поменьше, величиной с чайное блюдце, а дальше, глубже— диаметром с яйцо, с наперсток, со спичечную головку, с игольное ушко. В одном месте я обнаружил неправильной формы нишу, в которую сверху вниз прорастали корни дерева— только каменные. В другом вместо корней оказалась надпись, похожая, пожалуй, на арабскую каллиграфию, но при этом написанную все-таки Природой на неизвестном языке. В третьем— скопление геометрических форм, опять заставляющее вспомнить некоторые картины и рисунки Дали. Возле Шекпак-Ата Дали все время маячит на горизонте— но при этом и он слишком еще буквален в своих искажениях, в самой цели своего артистического опыта. Здесь природа решила задачу несравненно более сложную— ввергнуть все в космический хаос— и при этом выйти на новый уровень художественной гармонии.

Когда мы вернулись с Мангышлака в Москву и у нас появилось время для обсуждения пережитого, Ольга сказала, что наиболее сильное впечатление на нее произвела «степная мечеть», которую мы видели на Уштаме: это действительно уникальное по лаконичности решение храмового пространства. Прямо на земле, в степи, плоскими, размером с мужскую ладон белыми камнями выкладывается эллипсовидное— отделенное от мира— сакральное пространство. О том, что это мечеть, можно догадаться по тому, что на юго-востоке, в вершине эллипса и в направлении Мекки, установлен вертикально стоящий камень, заменяющий собою нишу-михраб.

Я люблю хаосы— это мое слабое место. Но то, что Ольга отдала предпочтение наиболее лаконичному архитектурному высказыванию, ничуть не смущает меня.

XVII.МИМОХОДОМ

Мы простились с Самалханом, стариком и человеком в комбинезоне, который почему-то долго и с чувством жал мне на прощанье руку, хотя мы так и не узнали друг друга по имени, и стали спускаться вниз. Ренат ждал нас у машины. Вот, выходит, и все. Наше пребывание на Шекпак-Ата закончилось, мы прожили здесь свою короткую жизнь с людьми, которые вчера вечером вдруг стали нам близкими. И вот тонкий кокон человеческих отношений, укрывавший нас простодушной сердечностью все это время, прорван словами прощания. Мы вновь бесконечно далеки, да никого уже и нет рядом— ни Самалхана, ни Калимы, одинокой женщины из Узеня, доверившей мне свое горе как задание, ни ее деверя, ни чудного деда в жилетке…

Во время первых поездок по каспийским берегам я больно поражался обретениям и утратам путешественной жизни, но потом понял, что ничто и никто не забывается. И все важные встречи и люди, встретившиеся неслучайно— они остаются в тебе и меняют тебя. Нельзя не измениться, путешествуя с открытым сердцем. Нельзя не измениться, путешествуя по планете людей, ведь человеческое общение— это и дар, и испытание. Или даже так: только тогда дар, когда испытание. Уйти по-английски, не оставив следа, можно только из сообщества равнодушных. А здесь, как выяснилось, люди не научились еще равнодушию, они естественно несут свою долю— быть человеком. Не отрекаясь от нее ради карьеры или ради денег. И уж тем более не придумывая никаких философий высокого индивидуализма. Простые люди чуждаются этого. Они— люди улья. Испытывая тебя, они хотят знать— достаточно ли ты простодушен, чтобы воспринять свое человеческое служение как должное? Чтобы пройти через улей, не чувствуя себя униженным своим положением рабочей пчелы и утесненным в проявлениях своей якобы неповторимой индивидуальности? В этом— главное различие между людьми Востока и людьми Запада.

Мы катили уже по дороге в глубь каньона.

—Ну, — повернулась к нам Куралай. — Какие планы на сегодня?

—У меня только одно желание, — сказал я. — Оказаться внутри рисунка Шевченко «Долина замков». Помните, я показывал?

—А-а, — это Айракты-Шоманай, — сказала Куралай.

—Далеко отсюда?

—Километров сто будет, — сказала Куралай. — Тогда я предлагаю… Раз мы все равно поедем через Каратау— заехать к мавзолею Адай-ата, там пообедаем, съездим в «долину замков». Оттуда недалеко и до «долины каменных шаров», и до горы Шеркала…

—Посмотрим по времени, — сказал я.

Каньон все глубже всасывал нас в себя. Помню белые чинки, что вставали вокруг нас, и синее— я не могу даже передать, насколько синее, и нагнетание прилагательных превосходной степени ничего не прибавит— небо над ними, еще не поблекшее под лучами полуденного солнца… Как я хотел, чтобы Ольга своими глазами увидела всё это! Помню ворота в каньон, стреноженного молодого верблюда, которого нам пришлось сгонять с дороги в каком-то прогретом солнцем и уже запушившемся зеленью уголке между скал, его трогательно-рыжую, молодо блестящую шерсть, его симпатичную отрешенную морду и изорвавшиеся на заднице зимние «штаны», свисающие рваными лоскутами…

Потом мимо прошествовали лошади, вырвавшись из загона, обнесенного простой веревкой. Дюжина стройных каурых и гнедых лошадей на фоне белого чинка под ослепительно-синим небом. Особенно хорош был белый жеребец: сильный, непокорный, бунтовской— это он проломил своему гарему путь на волю, перепрыгнув через куст, в котором веревка, удерживающая лошадей как магическая петля, была не видна. Они рванулись за ним и высвободились из плена петли, и он, гордый своей победой, пошел-пошел было иноходью, пока не услышал сзади тихое ржание. Там, в загоне, осталась одна кобылка. Он остановился, стал звать, но лошадь беспомощно стояла перед веревкой, провисшей почти до земли, и жалобно смотрела на красную тряпку, навязанную на эту веревку. Он развернулся и пошел к ней. То ли это была его любимая рыжая кобылка, то ли он был не из тех, кто готов поступиться тем, что считает своим— но он старался. Минут пять, если не десять, они ходили голова к голове, ухо к уху, глаз к глазу вдоль этой веревки, только он— с одной стороны, а она—
 другой.

—Ну, что же ты? Давай, глупенькая!— вместе переживали Ольга и Куралай.

А я никак не мог понять, почему он не может переступить веревку и показать ей, как просто это делается, и почему она, видя, что весь табун уже на воле, не может закрыть глаза— если уж веревка для нее означает непреодолимость— и просто сделать шаг к нему вслепую. К его теплу, к его запаху. Один шаг, а дальше все пойдет само собой.

Это была своего рода притча о сознании.

Жеребец и его кобылка так и застыли по разные стороны веревки, табун лошадей тоже встал, сбившись в кучу и, в общем, было очевидно, что здесь битва за свободу проиграна. Через несколько минут на повороте дороги на нас налетел мотоциклист, в таком же, как у вчерашнего, вязаном шерстяном шлеме с прорезями для глаз и для рта и кожаной нашлепкой, прикрывающей отверстие для носа. Темные, похожие на очки авиатора начала XX века, окуляры, поднятые на лоб, завершали невообразимый костюм этого фантомаса. Из-за маски нельзя было сказать— тот ли это мотоциклист, что мы видели вчера, или какой-то другой.

—Вы шлагбаум не поднимали?— закричал фантомас, не глуша мотора.

—Нет, — крикнул в ответ Ренат.

—Хорошо, — сказал фантомас и, клацнув педалью сцепления, поддал газку и скрылся в облаке пыли.

Мы тоже поехали.

—А что ты ему не сказал, что лошади ушли?— спросил я Рената.

—А он не спрашивал, — спокойно ответил Ренат.

Потом я увидел какие-то странные, бутылкообразной формы останцы, сложенные бурыми глинами, несколько чужеродно выглядевшие в этом белом каньоне, и пошел было посмотреть. Но не успел я пройти и нескольких шагов, как услышал один за другим вскрики Куралай и Рената. Я обернулся: они держали в руках черепаху, едва не раздавленную колесом нашей машины. Они убрали ее с дороги, положили на обочину и нетерпеливо ждали, когда она оправится от испуга и снова высунет голову. Меня растрогала такая детская заинтересованность черепахой Но, видимо, та чувствовала нетерпение людей и плотно закрылась в панцире.

—Ты не видел, у нее во рту травинка была?— поднял ко мне
свое круглое лицо Ренат.

—Да я вообще ее не заметил, — признался я. — А какая разница— была травинка или нет?

—Ну как же?!— вскричала Куралай удивленно. — Если увидишь черепаху с травинкой во рту и успеешь ее выдернуть— счастье и удача на всю жизнь!

Только что Куралай в мечети Кремневого Деда жаждала подключиться к его чистой, как молоко небесной коровы, пране, погружалась в молитву и верила… Верила. Так же как верила в то, что можно, бродя по степи, найти свое счастье— черепаху с травинкой во рту…

Каньон Шекпак-Ата-сай довольно долго тянется узким ущельем, которое в конце вливается в правильной формы круглую котловину. Лучше всего представить себя в огромном— километров пять в диаметре— каменном цирке. Посреди этого каменного цирка есть островок. Остаток сплошного известнякового панциря, сумевший выдержать неустанное выветривание и размывание твердых пород. Останец этот привлекает правильностью формы: в плане он круглый, высотой примерно с пятиэтажный дом. Если представить себе пень дерева с мощными и узловатыми корнями, раскинутыми в разные стороны, то просто будет понять, что это такое. Ходы и лазы между корнями, их гладкие, будто ошлифованные формы, подчас странно похожие на те невероятные фигуры, которыми украшал крыши своих домов Гауди— все это было так потрясающе, что хотелось затеряться в этом лабиринте. Сыграть в нем в прятки. Короче, у меня был фотоаппарат, а у Ольги— камера. И задача, с одной стороны, была— поймать друг друга в кадр на фоне этих изваяний. А с другой— спрятаться в сплетениях каменных корней. Что-то важное происходит, когда в нас просыпается ребенок и начинает играть в давно позабытые игры: во всяком случае, я чувствовал себя счастливым. Но дело не в этом. Видеокамера, помимо изображения, пишет звук. И в какой-то момент, когда объектив камеры поймал меня, Ольга засмеялась. Так радостно. Так нежно. И камера это записала. Короткий, негромкий, никому, естественно, не адресованный смех женщины— любящей и любимой— что может звучать слаще? Нас накрыло какой-то легкой, пенистой, беззаботной, молодой, шалой волной…

Вся поездка на Каратау не стоила обеда, который мы там съели под мавзолеем Адай-ата ¹⁹¹. Зато потом, действительно, началась страна чудес. Все кайфово. Все почти невероятно. Помню, как мы буквально въехали в пространство, где земля цветет— там какая-то сумасшедшая минералогия и, соответственно, цвета— зеленый, желтый, фиолетовый, розовый. Чистые цвета, будто сухая акварель накрошена. И рядом— одинокое дерево посреди этого минерального цветника. Страж долины цветущих камней. Раздутый ветром до охры и, глубже, до нежной желтизны бугор, за ним это дерево— и серый склон горы за ним. Мы не успели переварить впечатления от долины, как показалась еще одна гора: спереди она была похожа на купол, сзади— неожиданно открывалась как замок, спрятанный в горах. Так неотделимы от ладшафта замки катаров на юге Франции. И дальше повсюду были рассыпаны фантастические миражи культуры… Особенно запомнился «Парфенон». Это было громадное, длинное— в несколько сотен метров— плато, действительно напоминающее Парфенон, только сотворенный не человеческими руками, а руками… Ну, кого бы? Древнегреческие аналогии сгущаются: могучая сила и сумеречный мозг циклопов, возможно, одноглазых, а возможно, таких же безнадежно слепых, как Полифем, ставший жертвой Одиссея, могли только сотворить это воистину циклопическое подобие главного храма древних Афин. Старательно, но неумело изваянные колонны в самом деле походили на работу слепца: храм был вырублен могучей, чуткой, ощупывающей рукой из цельного массива известняка. Но внутри его не было ни Ники, ни Афины— только толща темной, мертвой материи, и вокруг— степь, а не афинский Акрополь.

XVIII.АНАБАЗИС

Впрочем, то была уже не степь, а пустыня. Тут Куралай ожила и стала что-то говорить Ренату по-казахски, показывая направо. Как выяснилось, нам пора было поворачивать, гора Шоманай-Айракты появилась из-за «Парфенона» и маячила от нас километрах в пяти. Мы пролетели нужный поворот. Это не заставило Рената вернуться— он был беспечным степняком, а в степи дорог много, и продолжал ехать вперед до следующего поворота, пока опять не застрял в колее. Большие песчаные кочки, покрывающие все обозримое пространство, делали невозможным движение по ландшафту. Ренат задумался… И решил, что искать выходы из создавшегося положения он не будет. Он преспокойно закрыл окна, включил кондиционер и в таком положении замер, считая, видимо, свою водительскую работу выполненной. Он даже не попытался вернуться к повороту, который мы проехали. Он просто отключился! Это было предательство. Куралай помалкивала. Однако, я не собирался на этом основании отказывать себе в возможности посмотреть «долину замков». Я почувствовал, как внутри меня закипает жгучее раздражение, и, не желая, чтобы мои эмоции вырвались наружу чересчур брутально, выскочил из машины, схватив рюкзак и фотоаппарат. Сказал, что пойду пешком. И пошел. Минут через десять оглянулся— Ольга шагала за мной. Внутренне я с облегчением вздохнул: в любой ситуации она оставалась со мной! Я стал сбавлять темп, чтобы поравняться с нею. Нас теперь было двое. Мечтал же я побродить с Ольгой вдвоем? Вот моя мечта и сбылась. А нам, судя по всему, предстояли испытания. Потому что, выскочив из машины, я от злости забыл взять с собой воды. А поход нам предстоял нелегкий. Гора не приближалась. Она была далеко. И солнце стояло в зените.

Мы начали свой путь в пространстве кочек, образовавшихся как намёты гипса и соли в колониях колючего кустарничка. Сначала шли на «Парфенон», громаду без тени. Цель наша, гора Айракты-Шоманай, издали была похожа— нет, не на замок, а на пиратский фрегат, несколько столетий назад форштевнем уткнувшийся в море песка.

Огромная земля на своем гумне катит, полна до краев,

Свои угли, гаснущие под золой… ¹⁹²

Уже жар этих углей прожег подошвы башмаков, уже сняты рубахи, майки сняты, и головы покрыты скрученной ветошью одежд наших.

Власть над каждым знаменьем земли… ¹⁹³

Кость верблюда, куски невесомого белого гипса, верблюжий след, летящий, как песчаная бабочка, на тонкой ножке из песка, обточенной ветром— верблюд прошел, а след остался. Свежий верблюжий помет, обильно исторгнутый, сухой и крошащийся, как трут. Здесь прошли караваны веков, здесь рассыпались в прах кольчуги и стремена всадников сновидений.

Солнце, безжалостное, как лучник, пускающий золотые стрелы в миндалины наших глаз! Без труда дошли мы догрубо обтесанных колонн «Парфенона» и здесь увидели хорошую, проезжую дорогу, по которой не так уж и далеко казалось до «фрегата», чуть-чуть подросшего в размерах и, значит, все же приблизившегося. У его разбитого форштевня были различимы, как кипящее кружево белой пены, формы «замков», которые рисовал когда-то Шевченко. Мы исполнились надежды. В дрожи жара, поднимающегося от земли, были видны темные силуэты верблюдов, пасущихся среди синих и желтых башен на горизонте. Машина издалека казалась теперь звездочкой, лопнувшей на ветровом стекле. Но напрасно махали мы майками, подпрыгивали и указывали вниз руками. Ренат, видимо, спал.

Мы поднялись на берег сухого потока. Мы перешли затвердевшее, белое от соли осохшее русло— и сделались окончательно невидимыми для тех, кто остался в машине. На пути к «фрегату» лежала плоская равнина, редко поросшая теми же невысокими кустарничковыми растениями, только не в колониях, а поодиночке, отчего они смотрелись как крошечные сизые деревца. Их-то и перемалывают дрёмою вечности верблюды, исторгая потом огромные кучи сухого, как опилки, помета. У Ольги была с собой видеокамера, но я заметил, что с того момента, как мы спустились с песчаного гребня, она перестала снимать. Я слишком хорошо знаю свою жену, чтоб не понять, что настроение ее потемнело. Я не хотел этого. Ведь немного усилий— и мы у цели. Вспоминать будем целую жизнь.

Я нарочно вспоминал любимые строки Сен-Жон Перса, чтобы настроиться на высокий стиль нашего перехода. Но вот— «Анабазис». Какое странное название. Я никогда не задумывался, что оно значит, достаточно было красивого звучания. Но как раз перед отъездом я решил-таки докопаться до его смысла. Я еще не делился с Ольгой своими открытиями и решил, что момент подходящий.

—Помнишь «Анабазис» Сен-Жон Перса? Знаешь, что это значит?

—Не знаю. Что-то греческое?

—Разумеется, греческое. Изначально это военный поход из низменной местности в более возвышенную, например, с берега моря вглубь страны.

—И что?

—А то, что мы и совершаем сейчас такой поход. От моря— вглубь. Недостает насилия, «медных всадников», разрушенных городов, бегущих племен…

—При чем здесь «медные всадники»?

—Это— поэзия пустынь.

Несколько шагов, может быть, десятков шагов, молча.

—Невыносимая жара.

—Это— тоже поэзия пустынь… Но я рассказал не все…

—Не все?

—Римский консул Флавий Арриан, решив написать историю походов Александра Македонского, свою компиляцию из греческих историков назвал «Анабазисом Александра». Но самое интересное даже не это.

Молчание.

—Самое интересное, что «анабазисом» называется растение, которое растет повсюду вокруг— видишь?

—Да.

—Никогда бы не подумал. По-гречески слишком торжественно. По-русски— ежовник. Злая колючка. Характерен для Средней Азии. Отсюда, из названия— пустынная поэма Сен-Жон Перса…

Ольга казалась задумавшейся.

—А вот у Платонова— «такыр», — произнесла она неожиданно. — Помнишь, в «Джан»? Там люди жили на такыре. Какой он?

Я огляделся. Кочки кончились. Кончился песок, в котором, как в тлеющих углях, в раскаленных гранулах кварца горели ноги. Сейчас мы шли по твердой, легкой для ходьбы поверхности.

Глина. Трещины. Соль.

—Ну вот, ты идешь по такыру…

—Аа-а, — сказала Ольга и замолчала.

Больше не произнесла ни слова.

Минут сорок мы шли молча.

Потом это все-таки случилось. До «фрегата» оставалось каких-нибудь полчаса. Уже были хорошо различимы его разрушенная и почерневшая корма с задранной вверх каютой и мостиком, его обломанный белый бушприт… Внизу белела какая-то известняковая кипень, не слишком, боюсь, отличавшаяся от тех «корней», в которых мы лазали утром.

И вдруг Ольга встала.

—У тебя есть вода?— спросила она.

—Нет, — сказал я.

Это ее удивило.

—И как ты себе это представляешь?— сказала она. — Мы идем по жаре уже больше полутора часов. Еще полчаса— и будет два. Туда и обратно— четыре. А у тебя даже воды нет.

—И что?— сказал я. — Это повод повернуть назад?

—А что делать?

—Я тебе скажу, что делать. Идти дальше. Ведь мы зачем-то приехали сюда, так? И не затем, наверно, чтоб повернуть за несколько шагов до цели?

—Я больше не могу.

Я остановился, чтобы подобрать слова.

—Мы гуляем по пустыне. В первый раз в жизни и, возможно, в последний. Моя вина, что я не взял воды. Но четыре часа мы продержимся… Даже сейчас жара— не убийственная. А там и вовсе солнце пойдет на закат…

Чем больше слов я говорил, тем краснее и несчастнее становилось ее лицо.

Я понял, что наша прогулка, наше «свадебное путешествие» превращается черт знает во что.

—Посмотри вокруг… Ведь это— красота, которую…

Я осекся.

Ольга посмотрела мне в глаза.

—Послушай, — сказал я тихо. — Скажи, что тебе в кайф, и пойдем. Или меня просто порвет на куски!

Секунду она колебалась.

Потом подошла и поцеловала в щеку.

—Не беги так, — сказала она.

И мы пошли.