Спеши любить Спаркс Николас
Хотя ему по-прежнему не нравилось то, что я нахожусь в доме без него, Хегберт тем не менее меня впускал. Отчасти причина крылась в том, что на крыльце Джейми могла простудиться, а Хегберт не мог оставаться дома все время, пока я сидел с его дочерью. Наверное, священнику тоже хотелось побыть одному. Он не объяснял мне правила поведения специально – они были написаны на его лице, когда Хегберт в первый раз оставил нас вдвоем, и гласили, что для меня открыта только гостиная.
Джейми по-прежнему неплохо справлялась с недугом, хотя зима выдалась суровая. В конце января целых полторы недели дул холодный ветер, а затем трое суток подряд лил дождь. В такую погоду Джейми не хотелось покидать дом, хотя мы порой выходили ненадолго на крыльцо, чтобы подышать свежим морским воздухом. И каждый раз я тревожился за нее.
По меньшей мере трижды в день кто-нибудь приходил проведать Джейми. Одни приносили угощение, другие просто заглядывали, чтобы поздороваться. Однажды пришли даже Эрик и Маргарет; Джейми нарушила отцовский запрет и впустила их в гостиную. Мы посидели и поболтали; оба избегали смотреть ей в глаза.
Эрик и Маргарет заметно нервничали; у них ушло несколько минут, чтобы изложить цель своего визита. Эрик сказал, что хочет извиниться; по его словам, он был просто не в силах вообразить, что это случилось именно с ней. Потом он дрожащими руками положил на стол конверт и сказал, что в нем кое-что для Джейми. У него то и дело перехватывало горло; я еще ни разу не слышал, чтобы Эрик говорил с таким искренним волнением.
– У тебя золотое сердце, – сказал он обрывающимся голосом. – Я не всегда был с тобой добр и теперь жалею об этом больше всего на свете. – Эрик помолчал и вытер глаза. – Ты лучшая из всех, кого я знаю.
Пока он боролся со слезами, Маргарет дала волю рыданиям и сидела на кушетке, не в силах говорить. Когда Эрик закончил, Джейми вытерла слезы, медленно встала, улыбнулась и самым недвусмысленным жестом раскрыла ему объятия. Эрик подошел и тут же разревелся в открытую; Джейми гладила его по голове и что-то шептала. Они долго стояли обнявшись; Эрик всхлипывал, пока окончательно не выбился из сил. Потом настала очередь Маргарет.
Надевая куртки, мои друзья смотрели на Джейми так, как будто старались запомнить ее в нынешнем облике на всю жизнь. Джейми казалась мне прекрасной; я знаю, что Эрик и Маргарет думали точно так же.
– Держись, – сказал Эрик на пороге. – Я буду за тебя молиться. И все остальные тоже.
Он похлопал меня по плечу.
– И ты держись, – сказал он.
Я провожал их взглядом и понимал, что никогда еще не испытывал такой гордости за друзей.
Потом мы открыли конверт. Ничего не сказав нам, Эрик собрал больше четырехсот долларов для приюта.
* * *
Я ждал чуда.
Чуда не произошло.
В начале февраля Джейми начала принимать все больше таблеток, чтобы приглушить усиливающуюся боль. От больших доз лекарства у нее кружилась голова; порой она падала в обморок, один раз даже ударилась головой о раковину в ванной. После этого Джейми настояла, чтобы дозу снизили, и врачи неохотно согласились. Хотя она еще могла ходить без посторонней помощи, боль возрастала; иногда она морщилась, всего лишь подняв руку. Лейкемия – это болезнь, которая поражает тело целиком. Спасения от нее нет до тех пор, пока у человека продолжает биться сердце.
Недуг ослабил Джейми так, что даже простые вещи сделались сложными. За одну неделю она похудела на шесть фунтов; вскоре ей стало трудно ходить, разве что на небольшие расстояния, и то в тех случаях, когда она могла преодолеть боль. Джейми снова начала принимать лекарства, предпочтя головокружение мукам.
Мы по-прежнему читали Библию.
Когда я приходил к Джейми, то заставал ее на кушетке с открытой книгой и понимал, что рано или поздно Хегберту придется приносить сюда дочь на руках. Хотя Джейми ничего не говорила, мы оба прекрасно знали, что это значит.
А сердце по-прежнему подсказывало мне, что можно сделать нечто большее.
Четырнадцатого февраля, в День святого Валентина, Джейми выбрала для чтения отрывок из Послания к коринфянам, который много для нее значил. Она призналась, именно его хотела слышать на своей свадьбе. Там говорилось:
«Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».
Джейми была живым воплощением этих слов.
Через три дня, когда наконец потеплело, я показал ей нечто особенное – то, чего Джейми никогда прежде не видела. Северная Каролина – удивительное по своему климату и природе место. И самое яркое тому подтверждение – Боуг-Бэнкс, остров неподалеку от берега, который тянется с востока на запад, как бы огибая сушу. Двадцать четыре мили в длину и примерно миля в ширину. Это настоящее чудо природы. Его обитатели круглый год наблюдают великолепные закаты и восходы на фоне Атлантического океана.
Прекрасным южным вечером Джейми, тепло укутанная, стояла рядом со мной на краю пирса. Я указал вдаль и велел подождать. Я видел, как часто она дышит – вдвое чаще меня. Мне приходилось поддерживать Джейми – она стала легче осеннего листа, – и все-таки я был уверен, что мы пришли сюда не зря.
Наконец сияющая, изрытая кратерами луна начала подниматься как будто из моря, озаряя светом темную воду и тысячекратно отражаясь в волнах. В то же мгновение солнце на противоположном краю неба коснулось горизонта, окрасив все вокруг красным, оранжевым и желтым, как будто внезапно распахнулись райские врата и божественная красота покинула свои пределы. Океан попеременно становился то золотым, то серебряным, вода искрилась и переливалась в меняющемся свете – это было потрясающее зрелище, точь-в-точь сотворение мира. Солнце садилось, распростирая свои лучи докуда хватало глаз, а потом медленно скрылось под водой. Луна же неторопливо поднималась и мерцала, сменяя тысячи оттенков, пока наконец не сделалась одного цвета со звездами.
Джейми смотрела молча, едва дыша. Когда небо потемнело и в вышине зажглись первые звезды, я крепко обнял ее, поцеловал в щеку и в губы.
– Такова, – сказал я, – и моя любовь.
Через неделю Джейми начала еще чаще ездить в больницу, хотя по-прежнему отказывалась там ночевать. «Я хочу умереть дома», – твердила она. Поскольку врачи ничего не могли поделать, им оставалось лишь подчиниться ее желанию.
По крайней мере пока.
– Я думал об этом все последнее время, – сказал я.
Мы сидели в гостиной и читали Библию, держась за руки. Джейми исхудала, ее волосы начали терять свой блеск. И только глаза, добрые синие глаза, были по-прежнему прекрасны. Никогда не видел человека красивее.
– Я тоже думала.
– Ты знала все с самого первого дня, когда я решил участвовать в пьесе, правда? Ты ведь не зря смотрела на меня и улыбалась.
Джейми кивнула:
– Да.
– А когда я пригласил тебя на бал, ты заставила меня пообещать, что я не влюблюсь, хотя знала, что так оно и случится.
В ее глазах появился лукавый огонек.
– Да.
– Откуда?..
Джейми пожала плечами; несколько мгновений мы сидели молча и смотрели, как по стеклам струится дождь.
– Когда я сказала, что молюсь за тебя… по-твоему, что я имела в виду? – наконец сказала она.
Болезнь продолжала прогрессировать; к марту процесс ускорился. Джейми принимала много лекарств и из-за расстройства желудка почти не могла есть. Она слабела; судя по всему, Джейми предстояло лечь в больницу, хотела она этого или нет.
И здесь на сцену выступили мои родители.
Отец спешно вернулся из Вашингтона, хотя сессия конгресса еще не окончилась. Видимо, мать позвонила ему и предупредила, что если он не приедет немедленно, то может оставаться в Вашингтоне навсегда. Узнав о случившемся, отец решил, что Хегберт никогда не примет от него помощи. Слишком глубоки были раны, слишком поздно что-либо исправлять.
– Твоя родня и все, что было в прошлом, здесь вообще ни при чем, – возразила мать. – Дело касается нашего сына. Он влюбился в девушку, которая нуждается в помощи. И ты найдешь способ ей помочь.
Не знаю, что отец сказал Хегберту, что пообещал и чего ему это стоило. Знаю лишь, что вскоре Джейми привезли все необходимые лекарства и дорогостоящее оборудование; за ней круглосуточно присматривали две сиделки, и несколько раз в день ее навещал врач. Она могла остаться дома.
В тот день я впервые в жизни плакал на плече у отца.
– Ты о чем-нибудь жалеешь? – спросил я. Джейми лежала в постели, по трубочке к ней в кровь поступало лекарство. Лицо у нее было бледное, тело – легче перышка. Она едва могла ходить, и то лишь с посторонней помощью.
– Все мы о чем-нибудь жалеем, Лэндон, – сказала Джейми. – Я прожила прекрасную жизнь.
– Как ты можешь так говорить? – воскликнул я, не в силах скрыть боль. – После всего, что с тобой случилось?!
Джейми легонько сжала мою руку и ласково улыбнулась.
– Да, – сказала она, обводя глазами комнату, – могло быть и лучше.
Я засмеялся сквозь слезы и немедленно ощутил укол совести: мне ведь надлежало ее поддерживать, а не наоборот. Джейми продолжала:
– Я счастлива, Лэндон. Честное слово. У меня необыкновенный отец, который рассказал мне о Боге. И я делала для людей все, что могла. – Она помолчала и взглянула мне в глаза: – Я даже успела влюбиться и испытать взаимность.
Я поцеловал ее руку и прижал к своей щеке.
– Это несправедливо.
Джейми промолчала.
– Ты по-прежнему боишься? – спросил я.
– Да.
– Я тоже.
– Знаю. Прости.
– Могу что-нибудь сделать? – в отчаянии спросил я.
– Почитай мне.
Я кивнул, хотя и сомневался, что мне удастся дочитать страницу до конца не разрыдавшись.
Господи, вразуми меня!
* * *
– Мама… – сказал я вечером.
– Да?
Мы сидели на кушетке в маленькой комнате у камина. Джейми заснула, пока я читал; зная, как она нуждается в отдыхе, я выскользнул из дома, а перед уходом осторожно поцеловал ее в щеку. В эту самую секунду вошел Хегберт; судя по глазам, в его душе боролись самые разные чувства. Он знал, что я люблю его дочь. Но я нарушил правило, пусть даже негласное. Если бы Джейми была здорова, священник никогда бы больше не впустил меня в свой дом. Я поспешил убраться.
Честное слово, я не мог его винить. Общение с Джейми настолько меня исчерпало, что уже недоставало сил возмущаться поведением Хегберта. Если мне и суждено было чему-нибудь научиться у Джейми за минувшее время, так это тому, что судить человека следует по его деяниям, а не мыслям или намерениям. Я понимал, что завтра Хегберт снова меня впустит. И думал об этом, сидя на диване рядом с матерью.
– Как ты думаешь, зачем живут люди?
Я впервые задал ей такой вопрос – но ведь и ситуация была необычной.
– Что ты имеешь в виду?
– Откуда человек знает, что ему нужно сделать в жизни?
– Ты говоришь о себе и Джейми?
Я кивнул, по-прежнему испытывая смущение.
– Ну да. Я понимаю, что поступаю правильно, но… чего-то не хватает. Мы вместе проводим время, разговариваем, читаем Библию, и все же…
Я замолчал, и мама договорила за меня:
– Ты думаешь, что мог бы сделать нечто большее?
Я кивнул.
– Не знаю, можно ли сделать больше, чем делаешь ты, милый, – мягко сказала она.
– Тогда почему я так себя чувствую?
Мама слегка придвинулась ко мне; мы вместе смотрели на пламя.
– Наверное, потому, что ты испуган и беспомощен. Как бы ты ни усердствовал, ситуация продолжает ухудшаться, причем для вас обоих. Чем больше ты стараешься, тем безнадежнее кажется положение вещей.
– И я все время буду так думать?
Мама обняла меня и притянула к себе.
– Да, – сказала она. – Боюсь, что да.
* * *
На следующий день Джейми не смогла встать. Она была слишком слаба для прогулок, поэтому мы читали Библию у нее в комнате. Через несколько минут она заснула.
Прошла неделя; Джейми становилось хуже, она слабела. Прикованная к постели, она казалась маленькой, как ребенок.
– Джейми, – умоляюще спрашивал я, – что для тебя сделать?
Джейми, милая Джейми, она теперь спала сутками, даже когда я с ней разговаривал, и не просыпалась при звуках моего голоса; ее дыхание было редким и слабым. Я сидел у постели, часами смотрел на нее и думал о своей любви. Прижимал руку Джейми к своему сердцу и чувствовал, как исхудали ее пальчики. Мне хотелось плакать, но вместо этого я отворачивался к окну.
Почему, размышлял я, мой мир внезапно рухнул? Почему это случилось именно с ней? Не кроется ли в этом какой-нибудь важный жизненный урок? Может быть, все случившееся, как сказала бы Джейми, воля Божья? Может быть, Бог хотел, чтобы я в нее влюбился? Чем дольше спала Джейми, тем сильнее я ощущал ее присутствие, хотя ответов на вопросы по-прежнему не находил.
За окном все утро шел дождь. День стоял пасмурный, но к вечеру сквозь облака пробилось солнце. Появились первые признаки весеннего пробуждения природы: деревья покрылись почками, и листья ждали подходящего момента, чтобы развернуться и встретить лето.
На столике у кровати я увидел несколько вещей, которые были дороги Джейми: фотография Хегберта с дочерью на руках (ее первый школьный день) и открытки, которые прислали ей приютские дети. Я взял ту, что лежала сверху, и открыл. Написанные цветным карандашом слова гласили:
«Пожалуйста, поправляйся скорей. Я скучаю по тебе».
Это написала Лидия – та самая девочка, которая уснула на коленях у Джейми в сочельник. Вторая открытка выражала те же пожелания, но особенно меня привлек рисунок, сделанный мальчиком по имени Роджер. Он изобразил птичку, порхающую над радугой.
Задыхаясь от слез, я отложил открытку. Смотреть дальше было нестерпимо. Кладя открытки обратно на столик, я заметил газетную вырезку, потянулся за ней и обнаружил, что это статья, посвященная «Рождественскому ангелу» и опубликованная в воскресной газете на следующий день после спектакля. В статье поместили фотографию. Единственный снимок, где мы с Джейми были вместе.
Казалось, это произошло так давно. Я поднес вырезку к глазам и вспомнил свои чувства к Джейми тем вечером. Пристально рассматривая фотографию, я искал какие-либо признаки того, что Джейми знала о предстоящем ей испытании. Не сомневаюсь, она знала – но лицо оставалось безмятежным. Точнее, оно лучилось счастьем. Я вздохнул и отложил статью.
Библия по-прежнему лежала раскрытой там, где я ее оставил; хотя Джейми спала, я ощутил необходимость почитать. Я начал наугад и прочел следующее:
«Говорю это не в виде повеления, но усердием других испытываю искренность и вашей любви».
Снова подступили слезы; когда я уже готов был разрыдаться, значение этих слов вдруг стало предельно ясно.
Бог наконец ответил мне, и я понял, что делать.
Я бы не сумел добраться до церкви быстрее, даже если бы ехал на машине. Срезал всюду, где только было можно, – пересекал чужие дворы, перескакивал через заборы, а однажды даже пролез чьим-то гаражом. Пригодилось все, что я узнал о городе, пока рос; и хотя меня трудно было назвать хорошим бегуном, в тот день я мчался, подгоняемый своим предназначением.
Мне было все равно, как я буду выглядеть по прибытии, – подозреваю, Хегберту тоже. Когда я наконец влетел в церковь, то замедлил шаг, чтобы отдышаться, и направился прямо к нему.
Хегберт взглянул на меня, и я понял, отчего он здесь. Войти он не предложил – просто отвел взгляд и снова уставился в окно. Дома он занимал себя, с какой-то маниакальной настойчивостью наводя чистоту. Здесь же, напротив, по комнате были разбросаны книги и бумаги, как будто никто не прибирался неделями. В церкви Хегберт думал о Джейми; сюда он приходил плакать.
– Преподобный Салливан… – негромко окликнул я.
Он не ответил, но я все равно вошел.
– Я хочу побыть один, – хрипло произнес Хегберт.
Священник выглядел старым и измученным, как израильтяне из Давидовых псалмов. Лицо у него осунулось, волосы заметно поредели. Ему еще в большей мере, нежели мне, приходилось крепиться в присутствии Джейми, и он устал от постоянного напряжения.
Я подошел к столу.
– Пожалуйста, – попросил Хегберт. Его голос прозвучал умоляюще, как будто у священника недоставало сил бороться даже со мной.
– Мне нужно с вами поговорить, – твердо сказал я. – Я бы не стал настаивать, если бы дело не было крайне важным.
Хегберт вздохнул; я опустился на тот же самый стул, на котором сидел, когда просил разрешения пригласить Джейми в ресторан.
Священник выслушал меня.
Когда я закончил, Хегберт наконец обернулся. Не знаю, о чем он думал, но, слава Богу, он не сказал «нет» – молча вытер глаза и снова принялся смотреть в окно.
Наверное, Хегберт был слишком изумлен, чтобы говорить.
Я снова бежал без устали: решимость придала мне сил. Добравшись до дома Джейми, я ворвался без стука; сиделка, дежурившая в спальне, вышла на шум. Я не дал ей произнести ни слова.
– Она проснулась? – спросил я, одновременно обрадованный и испуганный.
– Да, – отозвалась женщина. – Спрашивала, где вы.
Я извинился за растрепанный вид и поблагодарил сиделку, а затем попросил оставить нас наедине и вошел в комнату, прикрыв за собой дверь. Джейми была бледна, очень бледна, но она улыбнулась, и я понял, что моя любимая продолжает бороться.
– Привет, Лэндон, – чуть слышно сказала она, – спасибо, что пришел.
Я придвинул стул, сел и взял ее за руку. В животе у меня стянулся тугой узел, когда я увидел Джейми, на глаза навернулись слезы.
– Я заходил раньше, но ты спала.
– Да… прости. Не могу с собой совладать.
– Не извиняйся.
Джейми слегка приподняла руку, и я коснулся ее губами, а затем наклонился, чтобы поцеловать в щеку.
– Ты любишь меня? – спросил я.
Она улыбнулась:
– Да.
– И хочешь, чтобы я был счастлив?
Когда я задал этот вопрос, сердце у меня бешено заколотилось.
– Конечно.
– Значит, ты бы все для меня сделала?
Джейми смотрела в сторону; она заметно погрустнела.
– Даже и не знаю, что я теперь могу сделать, – мягко сказала она.
– Но ты бы сделала, если бы могла?
Не могу описать, что я чувствовал в ту минуту. Любовь, гнев, скорбь, надежда, страх – все сразу. Джейми с любопытством взглянула на меня, и я задышал ровнее. Вдруг понял, что никогда не испытывал таких чувств, как сейчас. Встретив ее взгляд, я в миллионный раз пожелал, чтобы можно было все исправить. Я бы отдал жизнь, чтобы спасти Джейми. Мне хотелось поделиться с ней своими мыслями, но тут она заговорила, и буря в моей душе улеглась.
– Да, – подтвердила она слабым голосом, но уверенно. – Сделала бы все.
Наконец совладав с собой, я снова поцеловал Джейми, провел пальцами по щеке и поразился, какая у нее мягкая кожа, какие добрые глаза. Если уж не в моей власти было исцелить любимую, то я по крайней мере мог дать ей то, о чем она всегда мечтала.
Именно это подсказывало сердце.
Джейми уже дала мне ответ, которого я искал и ждал. Это случилось, когда мы сидели перед дверью мистера Дженкинса, директора приюта.
Я улыбнулся; Джейми ответила слабым пожатием руки, как бы всецело доверяясь мне. Ободренный, я придвинулся ближе и собрался с духом. А потом спросил:
– Ты выйдешь за меня замуж?
Глава 13
В семнадцать лет моя жизнь изменилась навсегда. И теперь, сорок лет спустя, проходя по улицам Бофора, я помню все настолько отчетливо, как будто эти события по-прежнему разворачиваются перед моими глазами.
Я помню, как Джейми сказала «да» и как мы оба начали плакать. Я помню свой разговор с родителями и Хегбертом. Они думали, что я поступаю так только ради Джейми; все трое пытались меня отговорить, особенно когда узнали, что она согласилась. Они далеко не сразу поняли, что это необходимо мне самому.
Я любил Джейми так сильно, что ее болезнь меня не смущала. Не важно, что мы мало пробудем вместе. Я хотел лишь поступить так, как подсказывало сердце; чувствовал, что впервые Бог явил мне свою волю, и понимал: ослушаться невозможно.
Наверное, одни из вас решат, что я сделал это из жалости. Другие, более циничные, скажут, что Джейми все равно бы скоро умерла, поэтому я ничем не рисковал. И те и другие не правы. Я бы женился на Джейми Салливан, какое бы будущее нас ни ожидало. Я бы женился на ней, если бы вдруг произошло чудо, о котором мы молились. Я знал это в ту минуту, когда делал ей предложение. И знаю до сих пор.
Джейми была не просто моей любимой. Она помогла мне стать тем, кто я есть теперь, показала, как важно помогать ближнему, и терпеливо объяснила, что такое жизнь. Ее жизнелюбие и оптимизм даже во время болезни казались воистину чудесными.
Хегберт обвенчал нас в баптистской церкви; мой отец исполнял роль шафера. Это тоже была заслуга Джейми. Стоять у алтаря с отцом – южная традиция, но для меня она не имела бы никакого смысла, если бы не Джейми. Она сблизила нас и каким-то образом исцелила раны, которые нанесли друг другу наши семейства. После того, что папа сделал для меня и для Джейми, я понял, что всегда могу на него рассчитывать, и с годами, до самой его смерти, эти узы становились все крепче.
Джейми научила меня прощать. Я понял это в тот день, когда ее навестили Эрик и Маргарет. Джейми не таила зла. Она жила так, как предписано Библией.
Она была не только ангелом, который спас Тома Торнтона. Она была ангелом, который спас нас всех.
Как и хотела Джейми, в церковь пришли все. Более двухсот гостей – и еще столько же стояли на улице. Мы поженились двенадцатого марта 1959 года. Поскольку времени было мало, мы не успели толком разослать приглашения, но люди заглядывали хотя бы на минутку, чтобы приободрить нас. Я видел всех, кого знал, – мисс Гарбер, Эрика, Маргарет, Эдди, Салли, Кэрри, Анжелу, даже Лью с бабушкой. Когда заиграла музыка, прихожане прослезились. Хотя Джейми была слишком слаба и уже две недели не вставала с постели, она настояла на том, чтобы самостоятельно дойти до алтаря, где Хегберт должен был передать ее мне.
– Это очень важно для меня, Лэндон, – сказала она. – Я об этом мечтала, помнишь?
Я сомневался, что она справится, но все же согласился. Можно было лишь удивляться ее вере.
Я знал, Джейми собирается надеть то самое белое платье, в котором играла ангела. Ничего другого за столь короткий срок достать не удалось, хотя я подозревал, что оно стало ей изрядно велико. Пока я, стоя у алтаря, гадал, как Джейми будет в нем выглядеть, отец положил мне руку на плечо.
– Я горжусь тобой, сын.
– А я тобой, папа.
Я впервые сказал ему эти слова.
Мама сидела в первом ряду, вытирая глаза платочком. Заиграли «Свадебный марш», двери отворились, и я увидел Джейми в своем кресле на колесах. Собрав последние силы, она оперлась на руку отца и с трудом поднялась. Они медленно двинулись по проходу; в церкви стояла мертвая тишина. На полпути Джейми, кажется, устала; Хегберт остановился, чтобы она могла отдышаться. Глаза у нее были закрыты; на мгновение я усомнился, что Джейми сможет идти дальше. Прошло десять секунд – целая вечность. Наконец Джейми слабо кивнула; она снова пошла вперед, и мое сердце преисполнилось гордости.
Я все время думал о том, что это самые трудные шаги, которые когда-либо доводилось делать человеку.
Сиделка катила кресло следом, пока отец с дочерью шли к алтарю. Когда Джейми наконец оказалась рядом со мной, в публике послышались радостные восклицания; все вдруг начали аплодировать. Сиделка подкатила кресло, и Джейми, вконец измученная, села. С улыбкой я опустился на колени, чтобы быть с ней вровень. Мой отец сделал то же самое.
Хегберт поцеловал дочь в щеку и достал Библию, готовясь приступить к таинству. Погрузившись в церемонию, он как будто превратился из отца Джейми в постороннего человека, который способен держать эмоции под контролем. И все же, когда Хегберт стоял перед нами, я видел, что он борется с самим собой. Священник надел очки и открыл Библию, а затем взглянул на нас; казалось, Хегберт не сразу понял, что наши лица намного ниже. Несколько мгновений он стоял смущенный, а затем, к общему удивлению, тоже встал на колени. Джейми улыбнулась и взяла нас обоих за руки.
Хегберт начал церемонию как положено, затем прочел отрывок, который некогда показала мне Джейми. Я решил, что Хегберт, зная, как она слаба, сразу же попросит нас произнести клятву, но священник снова удивил меня. Он посмотрел на нас, затем на гостей, словно подыскивая правильные слова, кашлянул и возвысил голос, чтобы все могли его слышать. Вот что он сказал:
– Будучи отцом, я должен отдать свою дочь этому мужчине. Но я не в силах.
Прихожане молчали; Хегберт кивнул нам, приказывая хранить терпение. Джейми сжала мою руку.
– Отдать ее для меня все равно что отдать свое сердце. Но я готов поделиться с другим той радостью, которую Джейми всегда дарила мне. Пусть Господь благословит вас обоих.
Он отложил Библию и протянул мне руку – я принял ее, замкнув круг.
Стоя так, мы произнесли клятву и надели кольца. Хегберт наблюдал за нами; когда мы закончили, он объявил нас мужем и женой. Я нежно поцеловал Джейми и взял ее за руку; мама начала плакать. Перед лицом Бога и людей я поклялся любить Джейми в болезни и в здравии и чувствовал себя правым, как никогда.
Это был самый прекрасный момент в моей жизни.
Прошло сорок лет, но я по-прежнему помню все. Возможно, я стал старше и мудрее, потому что прожил с тех пор целую жизнь, но воспоминания об этом дне не покинут меня, пока смерть не придет и за мной. Я по-прежнему люблю Джейми и не снимаю кольца. За все эти годы у меня ни разу не возникло желание его снять.
Я делаю глубокий вдох, набирая в легкие свежий весенний воздух. Он остался прежним, хотя Бофор изменился, так же как и я. Это воздух моей юности, моих семнадцати лет. Я выдыхаю и вновь становлюсь стариком. Но все хорошо. Улыбаюсь, глядя в небо. Я еще не говорил вам об этом, но теперь знаю наверняка: иногда чудеса случаются.
Читать бесплатно другие книги:
