Спеши любить Спаркс Николас

Глава 12

У Джейми была лейкемия; она узнала об этом летом.

Когда Джейми сказала мне, кровь отхлынула от моего лица, а в сознании пронеслась целая вереница кошмарных образов. Как будто в это краткое мгновение время внезапно остановилось; я понял все, что происходило между нами. Понял, почему Джейми хотела видеть меня в пьесе; понял, почему после спектакля Хегберт обнимал ее со слезами на глазах и называл своим ангелом; почему он в последнее время казался усталым и так волновался, когда я заглядывал в гости…

Вот почему Джейми хотела сделать Рождество в приюте особенным…

Вот почему она не планировала поступать в колледж…

Вот почему она подарила мне свою Библию…

Все обрело смысл и тут же его утратило.

У Джейми Салливан лейкемия.

Джейми, милая Джейми умирает.

Моя Джейми.

– Нет-нет, – шептал я. – Здесь какая-то ошибка…

Но ошибки не было; Джейми повторила это вновь, и мир для меня опустел. Голова начала кружиться; я крепко схватился за Джейми, чтобы не потерять равновесие. По улице в нашу сторону, согнувшись от ветра и придерживая шляпы, шли мужчина и женщина. Через дорогу перебежала собака и остановилась, чтобы обнюхать кусты. Сосед стоял на стремянке в своем дворе, снимая рождественские фонарики. Эти обыденные, повседневные сценки, которых я никогда прежде не замечал, вдруг привели меня в ярость. Я закрыл глаза, мечтая, чтобы все исчезло.

– Прости меня, – твердила Джейми. Это должен был сказать я. Но смятение не позволяло мне произнести ни слова.

В глубине души я понимал – ничего не изменится. Я обнял Джейми, не зная, что еще можно сделать; мои глаза наполнились слезами. Я отчаянно хотел стать для нее островком надежды, который был ей так нужен, и не мог.

Мы долго стояли на улице и вместе плакали в двух шагах от ее дома. Мы плакали, когда Хегберт отпер дверь и, увидев наши лица, немедленно понял, что секрет раскрыт. Мы плакали, когда вечером рассказали все моей маме; та прижала нас обоих к груди и зарыдала так громко, что горничная чуть не вызвала врача – она решила, будто что-то стряслось с отцом. В воскресенье Хегберт оповестил прихожан; его лицо превратилось в маску боли и страха. Ему пришлось помочь сесть на место прежде, чем он успел договорить.

Сначала прихожане молчали, не веря своим ушам, – похоже, они думали, что это какая-то чудовищная шутка. А потом все сразу начали плакать.

В тот день, когда тайна раскрылась, мы сидели у Хегберта, и Джейми терпеливо отвечала на мои вопросы. Она не знает, сколько еще ей осталось. Нет, врачи ничего не могут сделать. Это редкая форма заболевания, которая не поддается лечению. Да, в начале года она чувствовала себя хорошо. Недуг дал себя знать только в последние несколько недель.

– Так обычно и происходит, – сказала она. – Сначала ты чувствуешь себя нормально, а потом организм больше не может сопротивляться и становится плохо.

Я подумал о пьесе.

– Все эти репетиции… столько времени… может быть, тебе не следовало…

– Может быть, – кивнула Джейми и коснулась моей руки, не давая договорить. – А может, именно это и придавало мне сил до сих пор.

Потом Джейми призналась, что диагноз ей поставили семь месяцев назад. Врачи сказали, что она проживет год или меньше.

Сегодня все могло быть иначе. Сегодня ее могли бы вылечить. Сегодня она, возможно, осталась бы жива. Но это случилось сорок лет назад.

И я понимал, что Джейми спасет только чудо.

– Почему ты мне не сказала?

Я долго не решался задать ей этот вопрос, но размышлял над ним постоянно. Той ночью я не спал; меня охватывали то ужас, то безразличие, то грусть, то гнев – и так до рассвета. Я мечтал о чуде и молился, чтобы происходящее оказалось кошмарным сном.

На следующий день мы с Джейми сидели в гостиной. 10 января 1959 года. Хегберт оповестил прихожан.

Джейми вовсе не казалась такой подавленной, как я думал. Но, повторяю, она ведь прожила с этим семь месяцев. Знали только они с Хегбертом и не доверяли даже мне; я был обижен и напуган.

– Я решила, – объяснила Джейми, – что будет лучше никому не говорить. Папу тоже попросила молчать. Ты видел, как вели себя люди после службы. Они не в силах были на меня смотреть. Если бы тебе осталось прожить всего несколько месяцев, ты хотел бы такого отношения?

Я знал, что она права, но легче мне не стало и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно растерянным.

Я еще никогда не переживал смерть близкого человека. Бабушка умерла, когда мне было три года; я ничего не помнил ни о ней, ни о похоронах, ни даже о том, как прошли следующие несколько лет без нее. Конечно, отец и дед часто вспоминали ее, но для меня это было все равно что прочитать в газете историю какой-то абсолютно незнакомой женщины. Хотя мы с отцом вместе ходили на кладбище и клали цветы на бабушкину могилу, я не испытывал к покойной никаких чувств. Мне были дороги лишь те, кто остался в живых.

Никто из моих родных или друзей никогда не сталкивался с чем-либо подобным. Джейми было семнадцать – девочка на пороге взросления, уже как будто мертвая и в то же время живая. Я боялся, более чем когда-либо, не только за нее, но и за себя, и жил, опасаясь сделать что-нибудь неправильно и обидеть Джейми. Из-за этого мне даже стало сложно с ней разговаривать, хотя она оставалась безгранично терпеливой.

Страх, так или иначе, заставил меня понять и еще одну вещь. Я вспомнил, что совсем не знал Джейми, пока она была здорова. Мы начали общаться лишь пару месяцев назад, а наша любовь длилась всего восемнадцать дней. Эти дни казались вечностью, но теперь, глядя на Джейми, я думал лишь о том, сколько ей еще осталось.

В понедельник она не пошла в школу, и я понял, что Джейми больше никогда не пройдет по школьному коридору. Больше я не увижу, как она читает Библию на перемене; не замечу в толпе ее коричневый свитер. С учебой покончено навсегда; Джейми не суждено получить диплом.

Я не мог сосредоточиться, когда сидел в классе и слушал, как учителя говорят о том, что мы в большинстве своем уже знали. Реакция была примерно такой же, как и в воскресенье в церкви. Девочки плакали, мальчики сидели потупившись; все говорили о Джейми так, как будто она уже умерла. Люди спрашивали: «Что мы можем сделать?» – и смотрели на меня в поисках ответа.

– Не знаю, – твердил я.

Я ушел из школы на большой перемене и отправился к Джейми. Когда я постучал, она открыла, как всегда бодрая и беззаботная.

– Привет, Лэндон, – улыбнулась она. – Вот сюрприз.

Мы поцеловались, и я чуть не заплакал.

– Папы нет дома. Но если ты не против, можем посидеть на крыльце.

– Как?! – изумился я. – Как ты можешь делать вид, что все в порядке?

– Я не делаю вид, что все в порядке, Лэндон. Подожди, сейчас оденусь. Тогда посидим и поговорим, хорошо?

Джейми улыбнулась в ожидании ответа; я кивнул, плотно сжав губы. Она похлопала меня по плечу:

– Сейчас.

Я сел; Джейми вернулась через несколько секунд в теплом пальто, перчатках и шляпе. Норд-вест уже утих, день стоял далеко не такой холодный, как накануне, но Джейми, видимо, знобило.

– Сегодня тебя не было в школе, – напомнил я.

Она опустила глаза и кивнула:

– Да.

– Ты не собираешься туда ходить?

Хотя я заранее знал ответ, хотел услышать это от нее.

– Нет, – негромко отозвалась Джейми.

– Почему? Тебе так плохо?

Джейми взяла меня за руку.

– Нет. Честное слово, сегодня я себя очень хорошо чувствую. Просто хочу быть дома утром, когда отец уходит в церковь, и проводить с ним как можно больше времени.

«Прежде чем умру». Меня затошнило.

– Когда врачи впервые нам сказали, – продолжала она, – они настаивали, чтобы я по возможности вела нормальный образ жизни, пока хватит сил. Это поможет организму бороться.

– Ничего нормального я здесь не вижу, – с горечью возразил я.

– Понимаю.

– Тебе страшно?

Я думал, она ответит «нет», скажет что-нибудь мудрое или попытается объяснить, что это все воля Божья.

Джейми посмотрела в сторону.

– Да, – наконец сказала она. – Очень.

– Тогда зачем ты это скрываешь?

– Я не скрываю. Просто думаю об этом, когда одна.

– Потому что не доверяешь мне?

– Нет, – возразила Джейми. – Потому что тогда тебе тоже будет страшно.

Я начал молиться о чуде.

Ведь чудеса то и дело случаются – я читал об этом в газетах. Люди, казалось, обреченные на неподвижность, начинают ходить; они выживают в ужасных катастрофах, когда надежды уже нет. В Бофор частенько забредал какой-нибудь странствующий проповедник, и местные жители валом валили смотреть на исцеления. Я тоже ходил пару раз, и, хотя большинство этих исцелений были ловкими трюками, порой случались и вещи, которым я не находил объяснения. Старик Суини, городской пекарь, во время войны был артиллеристом; в результате месяцев пальбы он оглох на одно ухо. Никаких фокусов – он действительно ничего не слышал, и в детстве мы ловко пользовались этим, чтобы таскать у него булочки с корицей. Но проповедник начал неистово молиться, а затем коснулся рукой головы Суини. Тот громко вскрикнул, так что присутствующие буквально подскочили; на лице у старика появилось выражение ужаса, как будто его ткнули раскаленным железом, потом пекарь потряс головой, оглянулся и прошептал: «Я снова слышу». Он сам не решался в это поверить. Когда Суини вернулся на место, проповедник сказал: «Господь может все. Он внемлет нашим молитвам».

Поэтому тем вечером я открыл Библию, которую Джейми подарила мне на Рождество, и начал читать. Конечно, я слушал ее в воскресной школе и в церкви, но, честно говоря, помнил только ключевые места: Господь насылает семь казней на Египет, чтобы израильтяне могли уйти; кит глотает Иону; Иисус ходит по воде и воскрешает Лазаря. Ну и так далее. Я знал, что практически в каждой главе Библии говорится о каком-нибудь значительном деянии Бога, но, будучи христианином, по необходимости налегал только на Новый Завет, а потому понятия не имел о таких лицах, как Осия, Руфь или Иоиль. Сначала я прочитал Книгу Бытия, на второй вечер – Исход, затем Левит, Числа и Второзаконие. Дело продвигалось медленно, особенно там, где разъяснялись все эти законы, но бросить я не мог. И объяснить свое стремление тоже.

Однажды, засидевшись допоздна и изрядно устав, я наконец добрался до псалмов и немедленно понял, что искал именно это. Я, конечно, знал Двадцать второй псалом, который начинается словами «Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться», но захотел прочитать и остальные, поскольку все они важны. Через час я наткнулся на подчеркнутый абзац – видимо, Джейми выделила его, поскольку он что-то для нее значил. Вот что там говорилось:

«К Тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему».

Я закрыл Библию со слезами на глазах, не в силах дочитать до конца.

Понял, что Джейми подчеркнула эти строки для меня.

– Не знаю, что и делать, – беспомощно сказал я, рассматривая тусклый колпак ночника. Мама сидела на моей постели. Близился конец января – самого трудного месяца в моей жизни. И я знал, что в феврале станет еще хуже.

– Я понимаю, как тебе трудно, – шепнула мама, – но ты ничего не можешь исправить.

– Речь не о том, что Джейми больна. Разумеется, тут ничего не поделаешь. Я говорю о нас обоих.

Мама сочувственно посмотрела на меня. Она равно беспокоилась о нас обоих. Я продолжал:

– Мне трудно с ней разговаривать. Я смотрю на нее и думаю лишь о том, что однажды Джейми не станет. Сижу в школе и мечтаю увидеть ее немедленно, а потом прихожу к ним и не знаю, что сказать.

– Вряд ли можно сказать хоть что-то, от чего ей сделается легче…

– Тогда что же делать?

Мама положила руку мне на плечо.

– Ты ведь по-настоящему ее любишь?

– Всем сердцем.

Такой печальной я еще никогда ее не видел.

– И что оно тебе подсказывает?

– Не знаю.

– Может быть, – мягко произнесла мама, – ответ проще, чем ты думаешь?

На следующий день мне было легче общаться с Джейми, хотя и ненамного. Я решил не говорить ничего, что может ее расстроить, и вести себя как прежде – так оно и пошло. Сидел на кушетке и пересказывал Джейми школьные новости, и она с интересом слушала об успехах нашей баскетбольной команды. Я сказал, что еще не получил ответа из колледжа, но наверняка узнаю свои результаты на следующей неделе, что с нетерпением жду выпуска. Я говорил так, как будто она собиралась вернуться в школу, и изрядно нервничал. Джейми улыбалась, кивала и задавала вопросы, но, наверное, мы оба поняли, что таких разговоров больше не будет. Они казались нам неуместными.

Сердце подсказывало мне именно это.

Я снова вернулся к Библии – в надежде получить ответ.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я несколько дней спустя.

Джейми сильно похудела; кожа у нее приобрела легкий сероватый оттенок, на руках отчетливо обрисовались кости. Я снова заметил кровоподтеки. Мы сидели в гостиной: Джейми не переносила холода.

И все-таки она по-прежнему была красива.

– Нормально, – ответила она, отважно улыбаясь. – Врачи прописали болеутоляющее, оно помогает.

Я приходил к ней каждый день. Время как будто остановилось и вместе с тем бежало с потрясающей скоростью.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

Я оглядел комнату и снова взглянул на Джейми, а потом произнес:

– Я читал Библию.

– Правда? – Джейми просияла и, как тогда, снова стала похожа на ангела. Просто не верилось, что с тех пор прошло всего полтора месяца.

– Хотел, чтобы ты знала.

– Я очень рада, что ты мне сказал.

– Вчера я читал Книгу Иова. Бог здорово его прижал, чтобы испытать.

Джейми с улыбкой похлопала меня по руке. Было так приятно.

– Лучше почитай что-нибудь другое. Бог там показан не с лучшей стороны.

– Почему Он так поступил с Иовом?

– Не знаю.

– Ты сейчас чувствуешь себя как Иов?

Джейми лукаво улыбнулась:

– Иногда.

– Но ты не утратила веры?

– Нет.

Я знал, что нет, хотя сам, кажется, уже готов был разувериться.

– Потому что надеешься поправиться?

– Нет, – ответила Джейми, – просто вера – единственное, что у меня осталось.

Мы начали читать Библию вместе. Это казалось самым разумным решением, но сердце по-прежнему твердило мне, что можно сделать нечто большее.

Ночами я лежал без сна и думал, что именно.

Чтение Библии позволило нам на чем-то сосредоточиться, и внезапно наши отношения улучшились – возможно, потому, что я уже не так боялся обидеть Джейми. Что может быть правильнее, чем читать Библию? Хотя я не знал и половины того, что знала Джейми, та, видимо, оценила мой жест; иногда, когда мы читали, она клала мне руку на колено и прислушивалась к моему голосу.

Порой, сидя рядом с ней на кушетке, я смотрел в Библию и наблюдал за Джейми краем глаза; когда попадался какой-нибудь трудный абзац, или псалом, или притча, я спрашивал, что она думает об этом. У Джейми всегда находился ответ, и я кивал. Иногда она сама меня спрашивала, и я старался изо всех сил, хотя иногда, честно говоря, просто блефовал, и, разумеется, Джейми это понимала. «Ты действительно так считаешь?» – спрашивала она; я размышлял и делал вторую попытку. Иногда, впрочем, я не мог сосредоточиться именно из-за нее – ведь ее рука лежала на моем колене.

Однажды в пятницу вечером я пригласил Джейми к себе на ужин. Мама провела немного времени с нами, а потом ушла к себе, чтобы мы могли побыть одни. Было очень приятно сидеть с Джейми, и я знал, что она чувствует то же самое. Она теперь редко выходила из дома и, наверное, обрадовалась смене обстановки.

С тех пор как Джейми рассказала мне про свою болезнь, она перестала собирать волосы в пучок; они были все так же прекрасны, как и в тот раз, когда я впервые увидел их распущенными. Джейми рассматривала застекленный шкафчик с лампочками внутри, когда я потянулся через стол и взял ее за руку.

– Спасибо, что пришла, – сказал я.

– Спасибо за приглашение, – ответила она.

Я помолчал.

– Как поживает твой отец?

Джейми вздохнула:

– Не очень. Я так за него волнуюсь.

– Он сильно тебя любит.

– Да.

– И я тоже, – сказал я; Джейми отвернулась. Кажется, мои слова вновь ее испугали.

– Ты будешь и дальше меня навещать? – спросила она. – Даже потом, когда…

Я сжал ее руку – достаточно крепко, чтобы Джейми поняла.

– Я буду приходить, пока тебе хочется меня видеть.

– Вовсе не обязательно читать Библию, если тебе неинтересно.

– Мне интересно, – сказал я.

Она улыбнулась:

– Ты хороший друг, Лэндон. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Джейми пожала мою руку в ответ. Она буквально светилась.

– Я люблю тебя, Джейми, – повторил я, и на этот раз она не испугалась. Наши взгляды встретились; я увидел, как у нее начинают сиять глаза. Джейми вздохнула, потупилась, провела рукой по волосам, потом снова посмотрела на меня… Я поцеловал ей руку и улыбнулся.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она.

Это были слова, которых я так долго ждал.

* * *

Не знаю, призналась ли Джейми отцу в своих чувствах ко мне; я в этом сомневался, так как привычки Хегберта нимало не изменились. Он по-прежнему уходил из дому, когда я навещал Джейми после школы. Я стучал в дверь и слышал, как он говорит дочери, что вернется через пару часов. Джейми неизменно отвечала: «Хорошо, папа». Потом Хегберт отпирал. Впустив меня, священник открывал шкаф, в молчании надевал шляпу и пальто, застегивался до самого верха. Пальто было старомодное – черное и длинное, свободного покроя, какие носили до войны. Хегберт редко заговаривал со мной, даже когда узнал, что мы с Джейми вместе читаем Библию.