Спеши любить Спаркс Николас

Глава 6

Когда мы поделились с мисс Гарбер нашими планами насчет сирот, та решила, что идея великолепная. Кстати, «великолепно» было ее любимым словом, если не считать фирменного «приве-е-ет». В понедельник, убедившись, что я знаю роль назубок, мисс Гарбер впервые сказала «великолепно» и не умолкала в течение следующих двух часов. К концу репетиции счет достиг как минимум четырех миллионов раз.

В воплощении нашей идеи она пошла еще дальше. Мисс Гарбер сообщила об этом всей группе и спросила, не хотят ли остальные исполнители к нам присоединиться, чтобы сиротки смогли посмотреть пьесу целиком. Судя по тону, выбора не предполагалось, но мисс Гарбер обводила взглядом собравшихся, ожидая, что кто-нибудь кивнет сам. Никто, впрочем, и ухом не повел, за исключением Эдди. В эту самую секунду он случайно вдохнул жука и чихнул изо всех сил. Жук выскочил у него из носа и плюхнулся на пол рядом с Нормой Джин. Та взвизгнула и вскочила; те, кто сидел рядом, принялись шуметь. Сидевшие поодаль вертели головами и вытягивали шеи, пытаясь понять, в чем дело, поэтому с полминуты в классе творилась полная неразбериха. Мисс Гарбер решила, что ответ получен.

– Великолепно, – сказала она, положив конец дискуссии.

Джейми тем временем буквально с ума сходила по поводу спектакля в приюте. В промежутках между репетициями она отводила меня в сторонку и благодарила за заботу.

– Ты себе даже не представляешь, – заговорщицки призналась она, – но я целый год ломала голову над тем, что бы такое устроить для детей. Мне так хотелось, чтобы это Рождество стало для них особенным!

– Зачем? – спросил я. Она тонко улыбнулась, как будто я задал нелепый вопрос, и ответила:

– Так просто.

Следующим шагом был разговор с мистером Дженкинсом, директором приюта. Я никогда не видел его прежде, потому что приют находился в Морхед-Сити, по ту сторону канала, и до сих пор мне не было нужды там бывать. Но на следующий день Джейми ошеломила меня известием о том, что встреча с мистером Дженкинсом состоится нынче же вечером. Я изрядно смущался оттого, что одет буднично. Конечно, это был всего лишь приют, но я хотел произвести хорошее впечатление. Конечно, я не испытывал такого энтузиазма, как Джейми (мало кто мог сравниться с ней по этой части), и все же не желал показаться неряхой.

Прежде чем отправиться к мистеру Дженкинсу, мы пешком вернулись ко мне за маминой машиной; тем временем я решил быть немного полюбезнее. Прогулка заняла минут десять, Джейми по пути молчала, по крайней мере пока мы не оказались на нашей улице. Соседние дома были большие и старые; Джейми спросила, сколько им лет и кто там живет. Я отвечал не задумываясь, а потом отворил входную дверь и вдруг понял, как разительно мой мир отличается от ее. На лице Джейми, когда она оглядывала гостиную, застыло выражение крайнего изумления.

Несомненно, наш дом был самым богатым из всех, где ей доводилось бывать. Я увидел, как она перевела взгляд на портреты. Как и у многих южных семей, мое генеалогическое древо можно было проследить по дюжине физиономий на стенах. Джейми рассматривала их – возможно, в поисках сходства, – а затем переключилась на обстановку, которая выглядела практически новой, пусть даже двадцать лет спустя. Мебель была ручной работы, по большей части красного дерева, украшенная резьбой – и в каждой комнате свой гарнитур. Обстановка действительно смотрелась мило, но, честное слово, я об этом никогда не задумывался. Дом – он и есть дом. Больше всего в нашем доме мне нравилось окно на втором этаже, которое выходило на крышу крыльца. Путь к бегству. К свободе.

Я провел Джейми по дому, показав ей гостиную, библиотеку, кабинет, – и с каждой новой комнатой ее глаза раскрывались все шире от удивления. Мама сидела на веранде, потягивала мятный джулеп и читала; она услышала, как мы бродим по комнатам, вошла и поздоровалась.

Кажется, я уже говорил, что все взрослые в городе обожали Джейми – и моя мать в том числе. Пусть даже Хегберт в своих проповедях то и дело пускал камушки в наш огород, мама никогда не держала зла на Джейми – право, она ведь такая милая девочка. Они болтали внизу, пока я рылся в шкафу в поисках чистой рубашки и галстука. В те времена мальчики частенько надевали галстуки, особенно когда им предстояло беседовать со старшими. Когда я спустился, Джейми уже успела поведать маме о нашей затее.

– Это прекрасная идея, – говорила она, сияя. – У Лэндона золотое сердце.

Мама, убедившись, что не ослышалась, удивленно вскинула брови. Она смотрела на меня как на пришельца.

– Значит, это была твоя идея? – переспросила она, поскольку прекрасно знала, что Джейми не способна лгать.

Я кашлянул и снова задумался над тем, что сделать с Эриком. План мести включал смолу и муравьев.

– Вроде того, – ответил я.

– Удивительно.

Это было единственное, что мама смогла сказать. Подробностей она не знала, зато прекрасно понимала, что меня не иначе как пришлось загнать в угол, чтобы вынудить на подобное деяние. Матери отлично разбираются в подобных вещах; чтобы скрыться от ее испытующего взгляда, я уставился на часы, изобразил удивление и намекнул, что нам пора. Мама достала ключи от машины и протянула мне, продолжая осматривать с головы до ног. Я облегченно вздохнул, решил, что все обошлось, и повел Джейми к машине, но тут мама крикнула вдогонку:

– Приходи в любое время, Джейми! Я всегда тебе рада!

Даже матери порой сыплют соль на раны.

Я покачал головой и сел в машину.

– Твоя мама – прекрасная женщина, – возвестила Джейми.

Я завел мотор.

– Да. Наверное.

– И у вас потрясающий дом.

– Ну…

– Тебе по-настоящему повезло.

– Да, я, наверное, самый счастливый человек на свете.

Она не уловила сарказма.

Мы приехали в приют, когда уже начало темнеть. Директор говорил по телефону. Это был какой-то важный звонок, и он не мог принять нас немедленно, а потому попросил подождать. Мы присели на скамейку в коридоре за дверью. Джейми, держа Библию на коленях, повернулась ко мне. Возможно, она прихватила ее в качестве поддержки или же просто по привычке.

– Ты отлично справился сегодня, – сказала Джейми. – Я имею в виду роль.

– Спасибо, – сказал я, одновременно ощущая гордость и уныние. – Правда, я еще не знаю, как двигаться.

Мы бы никоим образом не смогли отрепетировать это у нее на крыльце; я надеялся, что Джейми не станет и предлагать.

– Научишься. Это нетрудно, если знаешь слова.

– Хотелось бы верить.

Джейми улыбнулась и немедленно сменила тему, застав меня врасплох.

– Ты когда-нибудь думаешь о будущем, Лэндон?

Я испугался, потому что ее вопрос прозвучал… обыденно.

– Да, конечно, – осторожно ответил я.

– И какой ты видишь свою жизнь?

Я пожал плечами, пытаясь разгадать, куда она клонит.

– Еще не знаю. Просто не задумывался. Осенью поступлю в университет. По крайней мере надеюсь.

– Ты поступишь, – сказала Джейми.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я об этом молилась.

Когда она так сказала, я решил, что сейчас начнется разговор о вере, но Джейми снова свернула.

– А после университета? Что будешь делать потом?

– Не знаю, – сказал я. – Может быть, стану одноруким лесорубом.

Она не поняла шутки.

– Я думаю, ты мог бы стать священником, – серьезно сказала Джейми. – Ты ладишь с людьми. Они будут прислушиваться к твоим словам.

Хотя предположение было абсолютно нелепым, я знал, что Джейми говорит искренне и, более того, пытается сделать мне комплимент.

– Спасибо за доверие, – отозвался я. – Не факт, что последую твоему совету, но без дела, конечно, не останусь.

Мы замолчали; я не сразу понял, что настала моя очередь спрашивать.

– А ты? Чего ты хочешь в будущем?

Джейми отвернулась и посмотрела куда-то вдаль – я попытался угадать, о чем она думает, но ее лицо тут же обрело обычное выражение.

– Я хочу выйти замуж, – негромко произнесла она. – Чтобы отец повел меня к алтарю и чтобы в церкви было много-много народу.

– И все? – Я, в общем, не питал отвращения к мысли о свадьбе, но мне отчего-то показалось нелепым считать брак смыслом жизни.

– Да, – ответила Джейми. – Это все, чего я хочу.

Я заподозрил, что она боится закончить, как мисс Гарбер, и попытался приободрить ее, хотя сама идея по-прежнему казалась довольно глупой.

– Конечно, однажды ты выйдешь замуж. Встретишь хорошего парня, вы полюбите друг друга, и он сделает тебе предложение. Я уверен, твой отец будет просто счастлив.

Про много-много народу в церкви я умолчал. Наверное, просто не мог этого вообразить.

Джейми задумалась над моими словами – бог весть почему, но задумалась всерьез.

– Надеюсь, – наконец сказала она.

Судя по всему, больше она не хотела об этом говорить и не задавала вопросов, поэтому я сменил тему.

– Сколько лет ты уже сюда ездишь? – поинтересовался я.

– Семь лет. Мне было десять, когда я приехала в первый раз. Я была младше, чем многие дети здесь.

– Тебе нравится тут работать? Или ты грустишь?

– И то и другое. У некоторых детей ужасное прошлое. Когда слышишь их истории, сердце разрывается. Но когда ты приносишь им новую книжку или игру, они улыбаются так, что забываешь о грусти. Это самое лучшее чувство на свете.

Джейми буквально светилась. Хотя она говорила так вовсе не затем, чтобы пробудить во мне совесть, я чувствовал себя виноватым. Именно поэтому, в частности, с Джейми было нелегко общаться, но к тому времени я привык. Успел понять, что от нее можно ожидать чего угодно, только не нормального поведения.

Мистер Дженкинс открыл дверь и предложил нам войти. Кабинет походил на больничную палату – с черно-белыми кафельными полами, белыми стенами и железным шкафом у стены. Там, где обычно стоит кровать, находился металлический стол, который как будто только что сошел с конвейера. Сверхъестественная чистота, ничего человеческого. Ни единой фотографии.

Джейми представила меня; мистер Дженкинс пожал мне руку. Когда мы сели, она заговорила первой. Джейми с директором были давними друзьями, я понял это с первого взгляда: мистер Дженкинс крепко обнял ее, как только она шагнула за порог. Он видел пьесу несколько лет назад и сразу же сообразил, о чем идет речь. Но хотя мистер Дженкинс очень любил Джейми и знал, что намерения у нее самые благие, он сказал, что это не самая подходящая идея.

Я догадался, что он имеет в виду.

– Почему? – спросила Джейми и нахмурилась. Недостаток энтузиазма явно ее смутил.

Мистер Дженкинс взял карандаш и начал постукивать им по столу, очевидно, подыскивая слова. Наконец он положил карандаш и вздохнул:

– Хотя это замечательное предложение и я знаю, что ты хочешь устроить для детей нечто особенное, в пьесе все-таки идет речь об отце, который в итоге понимает, как сильно он любит свою дочь. – Мистер Дженкинс помолчал и снова взял карандаш. – Рождество в приюте и так не самое легкое время. Не стоит напоминать детям о том, чего они лишены…

Ему не пришлось заканчивать. Джейми охнула:

– О Господи… Я не подумала.

И я тоже, честно говоря. Но мистер Дженкинс, разумеется, был прав.

Он поблагодарил нас и поделился своими планами по поводу праздника.

– Поставим маленькую елку. Немного подарков – такие вещи, которыми дети смогут пользоваться вместе. Мы будем рады видеть вас в сочельник…

Мы попрощались и молча вышли в коридор. Я видел, что Джейми расстроена. Чем дольше я с ней общался, тем яснее понимал, что она далеко не всегда бодра и счастлива. Хотите верьте, хотите нет – но тогда я впервые осознал, что Джейми порой ведет себя точно так же, как и обычные люди.

– Прости, что не получилось, – негромко сказал я.

– И ты прости.

Она снова смотрела куда-то вдаль и заговорила не сразу.

– Я всего лишь хотела сделать для детей что-нибудь особенное. Праздник, который они бы запомнили навсегда. Я была уверена… – Джейми вздохнула. – Видимо, Бог судил иначе, и мне пока неведомы Его помыслы.

Она молчала долго, а я смотрел на нее. Видеть, как она грустит, было куда хуже, чем мучиться самому. Я в отличие от Джейми заслужил страдания – я-то хорошо знал свои прегрешения. Но она…

– Пока мы здесь, может быть, зайдешь к детям? – предложил я, поскольку ничего не смог придумать, чтобы ее подбодрить. – Я могу подождать за дверью или в машине…

– А ты не хочешь пойти вместе со мной? – вдруг спросила она.

Если честно, я сомневался, стоит ли, но Джейми действительно этого ждала. Она была так расстроена, что выдала свои чувства.

– Конечно.

– Они сейчас в игровой.

Мы дошли до конца коридора и оказались в большой комнате. В дальнем углу стоял маленький телевизор, окруженный металлическими складными стульчиками. Дети не только сидели, но и толпились вокруг – судя по всему, экран было видно только первому ряду.

Я огляделся. В другом углу был старый стол для пинг-понга, потрескавшийся и пыльный, без сетки; на нем стояли два пустых пластмассовых стаканчика – судя по всему, столом не пользовались несколько месяцев, а то и лет. Вдоль стены тянулись полки с немногочисленными игрушками – кубики и паззлы, несколько настольных игр. Некоторые выглядели так, будто пробыли здесь уже очень долго. Маленькие столики были завалены изрисованными старыми газетами.

Мы несколько мгновений стояли на пороге. Дети нас не замечали, и я спросил, для чего нужны газеты.

– У них нет альбомов, – шепотом пояснила Джейми, – поэтому они рисуют на газетах.

Она не смотрела на меня – ее внимание было сосредоточено на детях.

– И это все их игрушки? – поинтересовался я.

Она кивнула:

– Да, не считая мягких зверушек. Тех разрешено держать в спальне вместе с остальными вещами.

Джейми, судя по всему, привыкла к такому положению дел. А меня пустота комнаты угнетала. Я не мог себе представить, каково это – расти в подобном месте.

Мы с Джейми вошли, и один из детей обернулся на звук шагов. Мальчик лет восьми, рыжеволосый, веснушчатый, щербатый – двух передних зубов не было.

– Джейми! – радостно закричал он, и все остальные немедленно повернулись к нам. Здесь были дети примерно от пяти до двенадцати лет, мальчиков заметно больше, чем девочек. Позже я узнал, что детей старше двенадцати в обязательном порядке отдают в приемные семьи.

– Привет, Роджер, – сказала Джейми. – Как дела?

Роджер и остальные столпились вокруг. Лишь несколько детей остались возле телевизора, поспешив занять освободившиеся места в первом ряду. Джейми познакомила меня с одним из ребят постарше, который поинтересовался у нее: «Это твой парень?» Судя по тону, мальчуган судил о Джейми точно так же, как и большинство ее одноклассников.

– Нет, просто мой друг, – ответила она. – Но он очень милый.

Целый час мы провели с детьми. На меня градом сыпались вопросы: где я живу, какой у меня дом, какая машина и так далее. Когда мы наконец собрались уходить, Джейми пообещала вскоре вернуться. Я заметил, что обо мне она не упомянула.

Пока мы шли к машине, я сказал:

– Хорошие ребятишки. Здорово, что ты с ними возишься.

Джейми улыбнулась. Добавить, в общем, было нечего, но, готов поклясться, она по-прежнему размышляла над тем, что бы устроить им на Рождество.

Глава 7

В начале декабря, спустя две недели после начала репетиций, мисс Гарбер отпускала нас затемно, и однажды Джейми спросила, не могу ли я проводить ее домой. Не знаю, с чего ей это взбрело в голову. Бофор в те годы трудно было назвать криминальным городом. Единственное на моей памяти убийство совершилось шесть лет назад – какого-то парня пырнули ножом неподалеку от «Таверны Мориса», где часто околачивались ребята вроде Лью. Началась страшная суматоха; перепуганные женщины звонили в полицию и спрашивали, не бродит ли по округе вооруженный псих в поисках невинных жертв. Запирали двери, заряжали ружья; мужчины засели у окон, высматривая на улице подозрительную личность. Но все разъяснилось еще до утра, когда виновник сам явился в полицию и сдался, сообщив, что это была обыкновенная пьяная драка. Судя по всему, жертва попыталась смыться, не заплатив. Парень получил шесть лет за непреднамеренное убийство. Наверное, самое скучное занятие на свете было работать полицейским в Бофоре; впрочем, эти парни важно бродили по улицам, часами торчали в кафе и рассуждали о «преступлениях» с таким видом, как будто, самое малое, раскрыли дело Линдберга[2].

Но нам было по пути, и я не мог сказать «нет», не обидев Джейми. Не то чтобы она мне совсем не нравилась или что-то в этом роде – поймите меня правильно, – но когда приходится проводить с каким-то человеком по нескольку часов ежедневно (и предстоит делать это по крайней мере еще неделю), ты невольно боишься сотворить что-нибудь такое, что испортит следующий день для вас обоих.

Спектакль должен был состояться в пятницу. Мисс Гарбер восторгалась нашими успехами и неустанно твердила всем, что это будет лучший школьный спектакль. Оказалось, она кое-что смыслит в рекламе. В городе была своя радиостанция, и мисс Гарбер дважды дала интервью в прямом эфире.

– Это будет великолепное представление, – объявила она. – Что-то потрясающее.

Еще мисс Гарбер позвонила в редакцию, и они согласились написать статью о спектакле в основном из-за Джейми и Хегберта, хотя и так весь город уже был в курсе. Мисс Гарбер воистину не знала покоя; накануне она сообщила нам, что в театре поставят дополнительные стулья, чтобы вместить побольше зрителей. Мы охали и ахали, как будто и впрямь предстояло значительное событие. Не забывайте, среди нас были и такие, как Эдди. Наверное, он думал, что это единственный в его жизни шанс обратить на себя внимание. И скорее всего, увы, был прав.

Если вы подумаете, что я с нетерпением ждал пятницы, то сильно ошибетесь. Приятели по-прежнему не давали мне проходу, а свободного вечера не выдавалось уже целую вечность. На плаву меня поддерживала лишь мысль о том, что я поступаю «правильно». Конечно, это не бог весть какое утешение, но в данном случае оно было единственным. Иногда я чувствовал себя вовсе даже не плохо, хотя никогда и никому в этом не признавался. Я буквально видел ангелов на небесах, которые с надеждой смотрят на меня, украдкой вытирают слезы и говорят, какой я замечательный и великодушный.

Я провожал Джейми, размышляя обо всем этом, когда она вдруг спросила:

– Правда, что вы с друзьями иногда ходите на кладбище ночью?

Я удивился, что ее интересуют подобные вещи. Хотя трудно было назвать наши похождения секретом, Джейми вряд ли полагалось об этом задумываться.

– Да. – Я пожал плечами. – Иногда.

– И что вы там делаете?

– Не знаю… – сказал я. – Болтаем… шутим. Просто нам нравится там бывать.

– И тебе не страшно?

– Нет. А разве тебе было бы страшно?

– Не знаю… – ответила она. – Возможно.

– Почему?

– Я бы все время боялась поступить неправильно.

– Мы не делаем там ничего плохого. Ну, то есть не переворачиваем надгробия и не оставляем за собой мусора, – сказал я. Я умолчал о наших разговорах насчет Генри Престона, потому что вряд ли Джейми стоило об этом знать. На прошлой неделе мы обсуждали, с какой скоростью однорукий человек может лечь в постель и… короче говоря, вы поняли.

– А вам доводилось когда-нибудь просто сидеть и слушать, как стрекочут сверчки, шуршит листва, дует ветер? – спросила она. – Или лежать и смотреть на звезды?

Джейми, сама будучи подростком, не знала о подростках ничего – понять поведение мальчишек было для нее все равно что постичь теорию относительности.

– Нет, – сказал я.

Она кивнула:

– Наверное, именно этим я бы и занималась, если бы однажды пришла туда. Смотрела бы по сторонам или тихонько сидела и слушала.

Разговор показался мне странным; на продолжении я не настаивал, и несколько минут мы шли молча. Поскольку Джейми начала расспрашивать, я вроде как почувствовал себя обязанным сделать то же самое. То есть она не упомянула волю Божью, поэтому можно было и попытаться.

– А чем ты занимаешься? – спросил я. – Помимо поездок в приют, помощи животным и чтения Библии?

Мне самому казалось это нелепым, но Джейми действительно так и жила.

Она улыбнулась. Наверное, ее удивил подобный вопрос, и еще более – мой интерес.

– Ну, я много чего делаю. Готовлю уроки, провожу время с папой. Мы играем в карты.

– Ты когда-нибудь гуляла с друзьями? Просто слонялась без дела?

– Нет, – призналась она. Судя по тону, сама Джейми прекрасно понимала, что никто не горит желанием гулять в ее обществе.

– Тебе, наверное, очень хочется в колледж, – сказал я, чтобы сменить тему.

Джейми ненадолго задумалась.

– Сомневаюсь, что я вообще буду поступать, – равнодушно отозвалась она. Эти слова застали меня врасплох. Джейми была одной из лучших учениц и вполне могла удостоиться чести произносить прощальную речь при выпуске. Кстати сказать, мы уже держали пари, сколько раз она упомянет в этой речи волю Божью. Я утверждал, что четырнадцать (на выступление отводилось всего пять минут).

– А как же Маунт-Сермон? Тебе бы там, наверное, понравилось, – сказал я.

Джейми лукаво взглянула на меня:

– Хочешь сказать, мне там самое место?

Ее шпильки порой попадали не в бровь, а в глаз.

– Я не то имел в виду, – торопливо поправился я. – Говорят, ты хотела туда поступить.

Джейми пожала плечами, не ответив; честно говоря, я не знал, как это понимать. Мы дошли до ее дома и остановились напротив крыльца. В окне гостиной сквозь занавеску я разглядел силуэт Хегберта. В комнате горел свет; Хегберт сидел на кушетке у окна, наклонив голову, как будто что-то читал. Вероятно, Библию.

– Спасибо, что проводил, Лэндон. – И Джейми окинула меня взглядом, прежде чем подняться на крыльцо.

Наблюдая за ней, я не мог удержаться от мысли, что сегодня состоялся самый странный из всех наших разговоров. Пусть некоторые ответы Джейми и звучали необычно, она казалась абсолютно нормальной.

На следующий день, когда я снова провожал ее, Джейми спросила, как поживает мой отец.

– Нормально, наверное, – ответил я. – Он тут редко бывает.

– Ты скучаешь?

– Иногда.

– Я тоже скучаю по маме, – сказала она, – хотя и никогда ее не видела.

Тут я впервые осознал, что у нас с Джейми есть нечто общее, и задумался.

– Тебе, наверное, трудно, – искренне произнес я. – Мой отец для меня практически чужой, но он все-таки есть.

Джейми взглянула на меня искоса, затем снова отвела взгляд и принялась поправлять прическу. Я уже давно заметил: она делала это, когда нервничала.

– Пойми меня правильно, я очень люблю папу, но иногда все же задумываюсь: каково это – иметь мать? Наверное, с ней мы могли бы разговаривать о тех вещах, которые невозможно обсуждать с отцом.

Я решил, будто она имеет в виду мальчиков. И далеко не сразу понял, что ошибаюсь.

– А как тебе живется с отцом? Дома он такой же, как в церкви?

– Нет. У него отличное чувство юмора.

– У Хегберта? – выпалил я. Трудно было даже представить себе такое.

Наверное, Джейми неприятно удивилась, когда я назвал ее отца просто по имени, но не возразила. Помолчав, она заметила:

– Не удивляйся. Ты полюбишь его, если узнаешь получше.

– Сомневаюсь, что однажды мне это удастся.

– Как знать, Лэндон. – Джейми улыбнулась. – Возможно, таков Божий промысел.

Я терпеть не мог, когда она так говорила. Общаясь с ней, люди буквально чувствовали, что она каждый день беседует с Богом. Для Джейми, такой хорошей и правильной, наверняка уже было забронировано место на небесах.

– Интересно, как бы его узнать? – поинтересовался я.

Джейми не ответила, только улыбнулась собственным мыслям, как будто хранила некий секрет. Я уже сказал, что терпеть не мог, когда она так делала.

На следующий вечер мы заговорили о Библии.

– Зачем ты всегда носишь ее с собой? – спросил я.

Я думал, Джейми носит Библию просто потому, что она дочь священника. Нетрудно было это предположить, учитывая то, как относился к Писанию сам Хегберт. Но книга была старой и потрепанной, а Джейми казалась мне человеком, который будет каждый год покупать себе новую Библию лишь затем, чтобы увеличить количество продаж.

Она молча прошла несколько шагов, а затем ответила:

– Это мамина Библия.