Каспийская книга. Приглашение к путешествию Голованов Василий

IX.ФИКРЕТ

Проснулся в семь: слишком рано после такого дня, как вчерашний.

И тем более рано для дня сегодняшнего. Последнего дня моей поездки. Обратный билет я нарочно заказал на самый поздний рейс. Сегодня мы с Азером договорились ехать на Апшерон.

Первое утро без дождя.

Я потрогал кроссовки, пристроенные мною на кресле под кондиционером после того, как вчера вечером я, как археолог, выскреб их из двух комков бесформенной серой глины. Оставшиеся на их коже сероватые разводы напомнили мне о том, что произошло. Я добился-таки своего: мы наконец столкнулись с реальностью. Вероятно, такое столкновение и должно было быть брутальным: я еще слишком мало знал об этой стране, обо всем, что пряталось от меня. Поэтому и не мог соприкоснуться с действительностью на уровне более тонких смыслов. Но зато у меня появился друг. Друг, который из-за меня рисковал своей жизнью.

Друг.

Вчера он кое-что рассказал о себе. Кое о чем поведал.

В начале перестройки один питерский начальник сдал ему и его дружкам за небольшую взятку в семьсот, что ли, баксов всю сеть магазинов «Военторг». Двадцать две площадки. И они там открыли первые в России круглосуточные продовольственные магазины. Эффект был такой, что Азер сразу сделал себе состояние.

Еще был завод, который производил шины для всех грузовиков на пространстве бывшего СНГ.Личные машины, если кто помнит, в середине 90х быстро поменялись на иномарки, а грузовики еще долго оставались старые. Достаточно представить, сколько это машин и какой, соответственно, был оборот у завода, чтобы понять, что на этом Азер тоже сделал себе состояние. Происходило все в городе Волжске, возле Саратова. А потом что-то сломалось в колесе фортуны. Местная милиция что-то перепутала. Обычная милиция, в доску своя. Петрович там, Василич. Они перепутали, приняли Азера за кого-то другого, арестовали и четыре дня убивали. Старшй, Василич, норовил изо всей силы ударить его дубинкой по голове. Специально старался по голове. Изо всей силы. Четыре дня.

Когда ошибка выяснилась, а Азер не умер, а оклемался после всего этого, он не стал никому мстить, он бросил бизнес, бросил друзей, жену бросил, все бросил и уехал в Германию.

Он жил в мире, который чуть не пришиб его.

К этому оказались причастны все: он сам, друзья, враги, жена, женщины, с которыми приходилось иметь дело…

И он понял, что больше не хочет.

Решил попробовать пожить в параллельном мире. Где все по-другому. И в Германии это ему удалось. В Азербайджан он вернулся, чтобы устроить маму. Отправить то ли к брату в Грузию, то ли к сестре в Канаду.

Сказал так:

—Нашел работу, где платят немного, зато все ясно. Приезжают журналисты— работаешь с ними. Никакой грязи. И никакого бизнеса. А сам просто ждешь, когда можно будет уехать. Понял?

Я был потрясен вчера. Я сразу почувствовал в Азере человека, много повидавшего в жизни и хорошо знающего людей. Но такого поворота не ожидал.

—Понимаешь, я лучше соглашусь быть никем в Германии, чем кем бы то ни было— здесь, — сказал он и горько усмехнулся.

Причем он сказал все это на подъезде к Баку 4 марта 2010го, он был уверен, что уедет. Ведь канцлер Германии Ангела Меркель еще не заявляла о крахе мультикультурной политики. А теперь он решительно ни в чем не может быть уверен, мой друг Азер.

Вот ведь странно устроен мир.

Апшерон, куда мы с Азером собирались отправиться, представляет собою полуостров, вдающийся в Каспийское море на 70 километров с запада на восток. На южном побережье его расположен Баку. На Апшероне нет ни рек, ни гор, ни лесов: ничего, кроме нескольких озер с соленой водой. Главной особенностью этого места всегда была необычайная, поражавшая всех ранних географов, насыщенность его нефтью. Это сердце каспийских нефтепромыслов и настоящее чудо природы. С. Г.Гмелин ³¹, увидевший эти места за двести с лишком лет до меня, с восторгом пишет об апшеронских нефтяных полях, где земля пропитана нефтью настолько, что эти места пылают неугасимым «изсиня-желтым» огнем.

Я, разумеется, понимал, что мне не удастся увидеть полыхающую землю хотя бы потому, что за последние полтора века все нефтяные поля были отжаты досуха. И все же всполохи гмелинского «изсиня-желтаго» огня гудели в моей голове и мое любопытство представляло себе картины не в меру поэтические. Раз уж я в Азербайджане— как не попасть на Апшерон? Но я был в командировке и не мог кататься на машине с Азером по своей прихоти. Тем более по нефтяным полям. Для того чтобы отправиться на Апшерон, мне нужен был другой аргумент.

В десять раздался стук в дверь. На пороге стоял Азер в новых, не вчерашних, изящных черных ботинках. Перехватив мой взгляд, он рассмеялся. Увидев, что я встал и взял рюкзак, произнес:

—Не торопись. По поводу нашей поездки на Апшерон придется заехать в офис.

—Для чего?

—По-моему, Ализар хочет поговорить с тобой…

У меня не было желания говорить с Ализаром. Но он принимающая сторона и отказать ему— невозможно. Если речь зайдет о поездке, то у меня есть что сказать. Если же мы поедем без согласования— Азеру придется за это расплачиваться.

—Что ж, — поднялся я. — Поехали.

Почему-то мне и в голову не приходило, что заехать в офис нужно было в первый же день из элементарной вежливости, чтобы поблагодарить за прием. Ну а после вчерашнего восхождения… Разумеется, начальник имел право посмотреть на залетевшую к ним диковинную птицу. Эта мысль догнала меня, когда мы уже ехали по городу. Я ощутил готовность к разговору.

Офис: три комнаты, отделенные от коридора стеклянной перегородкой, пара сотрудников, приветливо поднявшихся навстречу нам с Азером… Один был полноватый, начинающий лысеть бонвиван лет тридцати пяти. Другой, которому Азер вчера звонил с вершины Кягниздага, уважительно величая его «Али-бей», выглядел совсем молодым человеком, который, как мне показалось по его воодушевленному взгляду, сам бы не прочь был поучаствовать в наших приключениях, вместо того чтобы сидеть здесь на телефоне…

—Очень приятно…

—Очень…

Последней в комнату вошла молодая женщина такой оглушительной красоты, что в старом серванте моей души что-то дрогнуло и задребезжало. Это, похоже, произвело хорошее впечатление на сотрудников офиса: они радостно заулыбались. Но Боже, каких же прекрасных женщин ты порой создаешь! Она нисколько не напоминала мне мою незнакомку— та была как солнечный зайчик, появлялась— и исчезала… Уже два дня она не показывается… И я не знаю— суждена ли нам еще одна встреча?

Женская тема была внезапно прервана приглашением к начальнику.

Офис— крошечная ячейка в механизме азербайджанских масс-медиа: он должен обеспечивать всем необходимым работу журналистов, как и я, приехавших из осквы по командировке журнала «Баку». А заодно и присматривать за ними. В Азербайджане серьезно относятся к международному общественному мнению. Поэтому, каким бы маленьким начальником ни казался Ализар, именно от него сейчас зависело, сбудутся ли мои мечты.

Я вдруг очень остро это ощутил.

Открыв дверь в кабинет, я увидел человека: удлиненное лицо его было, пожалуй, выразительно, как и голубые выпуклые глаза. Но жила в них какая-то невыразимая тоска. Казалось, ему одиноко в этих стенах. И если те трое в общей комнате еще могли заполнить свое рабочее время разговорами, поисками в интернете или выполнением нехитрых поручений, то ему, руководителю, в собственном кабинете приходилось одному несладко.

Мы обменялись рукопожатиями.

—Как вы устроились?

—Отлично.

—Как вам понравилось в Азербайджане?

—О!

На этом дежурные темы были исчерпаны.

—Знаете, — сказал Ализар. — Мы ценим самостоятельные поиски журналистов…

Я угадал намек и улыбнулся.

Ализар улыбнулся тоже.

—Более того, мы ждем от журналистов, чтобы они рассказали нам такое, о чем мы сами даже не знаем…

Я подождал. Продолжения не последовало. Похоже, был мой черед.

Я помочил в стаканчике кусочек сахара, надкусил размягчившуюся часть и отпил глоток чая, демонстрируя знание традиций чаепития.

—Именно поэтому в поисках темы для будущего материала я бы хотел сегодня отправиться в музей апшеронских древностей… — начал я.

—К Фикрету Абдуллаеву? О, это замечательный человек! Он расскажет вам много интересного, — неожиданно для меня с воодушевлением воскликнул Ализар. — Конечно, поезжайте!

Я не верил своим ушам. Так просто? А я-то нагородил себе препятствий!

Я почувствовал себя неловко.

—Честное слово, Ализар, я так благодарен вам за ваше радушие…

—Мы ждем от вас хороших материалов…

Путь на Апшерон был открыт.

Мы свернули с трассы на юг возле той самой оливковой рощи, с которой началось мое знакомство с Азербайджаном. За темной зеленью олив пряталось несколько домиков. Вдалеке, за длинным плоским известняковым холмом, виднелись силуэты нефтяных вышек. Но вышки— они были далеко, а мы вдруг выкатились на грунтовую дорогу, чуть зеленеющую проклюнувшейся травкой, прямо перед нами возникли какие-то развалины, широкий купол старинных бань. Коричневокрасные куры, копавшиеся в компостной куче, с квохтаньем побежали через дорогу, заставив нас остановиться. Из-за облаков впервые за несколько дней проглянуло солнце.

Я вышел из машины и потянул носом воздух: пахло почему-то солью и непередаваемым запахом деревни, только, в отличие от деревни русской, где сам корень слова, его смысл, его дух и запах означают, что все в этом мире деревни сделано из дерева, здесь все, буквально все было сложено из плоского серого камня: заборы, местами уже подразвалившиеся, дома, сараи, поражающие своей тщательной, стародавней кладкой, и даже крышка колодца, выкопанного на берегу темного пруда, была закрыта круглым камнем, напоминающим мельничный жернов.

—Ну что ты?— спросил Азер. — Садись, поехали!

—А далеко тут?

—Да вот, за поворотом.

—Езжай, я пешком дойду…

Надо было как-то обвыкнуть в этом каменном мире. Вот, значит, дом: ни тебе сруба, ни стропил, ни конька, ни наличников на окнах, ни осинового плашника или дранки, кроющей крышу— ни-че-го. Ведь деревья здесь— наперечет. Стены искусно сложены камнями и где-то там, под слоем древней черепицы, так же мастерски сведены в замок: дома здесь очень старые, это видно, но только у немногих крыша провалилась. Окна маленькие, так что никакие ставни здесь и не нужны. Вот разве что двери— из дерева.

Я шел, улавливая чуть ощутимый постный запах отлежавшегося, сырого, чуть подогретого солнцем камня. Вишни во дворах домов были уже совсем живые, но им еще не хватало тепла, чтобы зацвести. Под ногами пробивалась травка, которую у нас в России зовут «гусиные лапки».

Было тихо, как на Гобустане, как будто не было всего этого мира там, вовне. И не в смысле только автомобильного шума: здесь не ощущалось его шизофренической активности, его одержимости. Казалось, время здесь остановилось. По пути я так и не встретил ни одного человека. Не было и ни одного магазина, где можно было бы что-нибудь купить. Жизнь людей— так, как заявлена она была в человеческих постройках— здесь подразумевала очень неторопливый и размеренный ритм, терпеливый, нелегкий и упрямый труд праведников. Крестьянский труд, более ненужный в глобальном мире.

Я вышел на небольшую площадь. Справа возвышалась полуразрушенная древняя башня, возле которой без движения стояла помятая бетономешалка, а слева был одноэтажный дом современной постройки— на ступеньках меня поджидали Азер и могучий смуглый мужчина с крупной лысой головой, в пиджаке и тонкой джинсовой рубахе, который поглядел на меня и как-то по-отечески спросил:

—Нагулялся?

—Для начала— да, — сказал я.

—Хорошо сказано: «для начала», — рассмеялся Фикрет.

Мы познакомились.

—Сколько лет?— поинтересовался он.

—Сорок девять.

—А мне пятьдесят один.

Рядом мы выглядели примерно как отец с сыном, разве что голова у меня была седая.

Ну а дальше мы пошли в комнату, сели за стол, и началось… Что началось? Началась магия Фикрета. Он говорил. Он спрашивал. Он отвечал. Иногда ждал нашего ответа. Но не особенно в нем нуждался: ведь он говорил про Гала. А про Гала досконально все знал только он сам. Двадцать лет назад в умирающем селе он начал собирать музей— теперь это гордость Азербайджана. Этому селу четыре тысячи лет, и с тех пор, как появился Баку, оно снабжало город зерном. Говорят, Гала умирала три раза. Три раза была стерта с лица Земли. Сейчас село умирает (или рождается) в очередной раз. Старые галинцы— таких осталось тринадцать семей— ираноязычный народ, говорящий на фарси (они произносят: парси), спрашивают Фикрета: зачем ты делаешь этот музей? Зачем не даешь селу спокойно умереть, если наши нивы не плодоносят, если на наших виноградниках стоят нефтяные вышки, если даже наша соль— лучшая на Апшероне каменная соль— залита мазутом? Зачем делать вид, что мы кому-то нужны?

—А знаешь, как они растили виноград?— спрашивает Фикрет, дрожа от предвкушения собственного ответа. — Виноградники были на песках, и каждую гроздь, чтоб она не высохла, укладывали во что-то вроде корзиночки и прикрывали сверху от солнца. И когда осенью срывали ее— это был мед, это был самый сладкий виноград в мире!

Его глаза сияли счастьем, он радовался произведенному впечатлению и вновь бросался вперед, не боясь обкормить нас, дать сверх меры, ибо целый народ жил и говорил в нем, и сердце его полнилось голосами этого народа, до сих пор живущего так, как будто на календаре какой-нибудь 1845 год и мир, в который погружено окруженное призрачными садами и виноградниками село,— это мир до одержимости. Гала умирает, но само миропонимание старых галинцев— это настоящий драгоценный камень, на который не устаешь любоваться. Фикрет сохранил этот драгоценный камень в своем сердце— и теперь делился его светом. То, что он рассказывал, было целительно. Потому-то столь красноречивой и долгой была его речь: он узнал во мне собеседника.

Мне врезался в память рассказ про девяностопятилетнего чабана: всю жизнь он провел с овцами и нисколько не сожалел об этом. Кочевал с ними и в холод, и в жару; в конце ноября отгонял отары в центр полуострова, на зимнюю стоянку— крошечное поселение, дом да овчарня, которое так и называлось Кошакишлак («Двойной кишлак»). И сколько Фикрет ни расспрашивал его, не скучно ли ему было вот так всю жизнь кочевать по степи за овцами, гуртовать их, лечить, приглядывать за родами, нянькать маленьких ягнят— он никак не мог понять, о чем его спрашивают. А когда ему показалось, что он понял— старик поднял с земли катышек сухого овечьего помета и сказал: «Знаешь, если хотя бы один день моей жизни я не чувствовал этот запах— я бы умер».

Мы помолчали.

Потом вышли на улицу. Слева за забором под открытым небом размещалась территория музея.

—Ну что, давайте я открою, покажу?— спросил Фикрет, доставая из кармана ключи. — Хотя на самом деле все самое главное— там, в Гала. Это село— загадка, я как-нибудь проведу вас… Ну разве не странно— здесь всегда не хватало воды, всегда было три колодца, а на них село простояло четыре тысячи лет! Говорят, под землей здесь прорыты галереи, в которых может проехать запряженная быками арба и найти убежище три тысячи человек.

Ворота открылись.

—Как три тысячи человек?— ошеломленно спросил я, лихорадочно припоминая, что что-то подобное, загадочные «подземные города», существуют не так уж далеко отсюда, на территории Турции.

—Огромное убежище там, под землей, с подземными ходами, с выходами к морю. Все знают про это, но вот, музей сделали, а эти галереи разыскивать не стали…

—И потом!— вдруг опять пришел в воодушевление Фикрет. — Здесь же сплошь священные места… Огонь… Вы представьте только— земля горит, море— горит! Не случайно зороастризм зародился здесь, в стране огня!

Разглядывая старинные орудия, кувшины, каменные жернова, мы в конце концов оказались на скотном дворе, где пугливо косились на нас две овцы, кофейного цвета шеи которых торчали из покрывающей тело шерсти, как из пушистых белых барашковых воротников. Напротив был загон пренебрежительного к своей красоте верблюда: он цинично мочился на землю, густая шерсть его свалялась, в ней застряла какая-то труха и солома. Этот циник выглядел вполне живописно, и я стал доставать фотоаппарат, чтобы сфотографировать его.

—Подожди, дорогой, — произнес Фикрет, отпирая ключом еще одну постройку на территории музея. — Я еще не все показал…

Азер зашел первым:

—Камасутра… — только и нашелся сказать он.

Я протиснулся вслед. Признаюсь, я готов был увидеть что угодно, но только не это.

Всего было четыре камня. Не очень больших, так что каждый камень взрослый человек мог бы поднять. На всех этих камнях были выбиты изображения «священного брака», или, говоря языком профанным, соития мужчины и женщины. Иногда она шутливо принимала одного, ликующе играя какими-то кольцами в воздетых руках; иной раз соитие было более страстным и мужчин было двое, и тогда она словно забавлялась, дразня их, заставляя яростно размахивать палицами, держась руками за огромные перевозбужденные члены… Кроме оргиастических сцен на камнях было множество изображений разных животных: коровы или коня, убегающей лани, ящерицы… Ничего подобного я не видел даже на Гобустане.

—Что это, Фикрет-муаллим? ³²— только и нашелся спросить я.

—Мы называем это «Ахдаш-дюзи», «эротические камни», — улыбнулся Фикрет, видя наше изумление. — Они были найдены здесь, на Апшероне, еще в конце 60х годов. Но где бы тогда мы могли их выставить? Хранили их в бане, потом в мардакянской башне, так что еще один камень— пятый— рассыпался… Сохранились только его фотографии и прорисовки… Как установил наш археолог Идрис Алиев, главная героиня всех этих действ— Инанна— шумерская богиня плодородия и плотской любви ³³. Она опознается по кольцам, которые держит в руках. И эти рисунки на камнях— фактически просто прорисовка древнего мифа, который был записан в стране шумеров на глиняных табличках. Под Майкопом, кстати, тоже найдены подобные изображения ³⁴…

Майкоп— город на западе Северного Кавказа, возле Черного моря— Апшерон на Каспии— и Месопотамия— как это связано? Я на Гобустане-то уже не осмеливался выдавать свои догадки за какое-либо подобие суждения. А тут… Мы оказались в кругу вопросов без ответа…

Фикрет запер домик, и мы зашагали к выходу. Неожиданно он остановился:

—А на эту статую вы, видимо, не обратили внимания?

Назвать статуей то, на что он указывал, мог бы только завзятый авангардист: тело представляло собой каменный монолит со сквозной дыркой на месте сердца. Массивное правое плечо не было толком выявлено; левое было какое-то истонченное, вздернутое, и яйцевидной формы голова…

—Интересно, что голова снимается, — сказал Фикрет и легко снял голову, крепившуюся к монолиту тела простой палочкой-штырьком. — И при этом сердце— как будто вырезано. Для чего это, Василий? Может быть— имитация человеческого жертвоприношения?

Видимо, мы с Азером следили за его рассуждениями с такими тупыми рожами, что он невольно мягко засмеялся, глядя на нас. С Фикретом было легко: он не загонял собеседника в угол своей эрудицией. Ему просто нравилось играть загадками.

Мы прошли по музею и заперли входные ворота.

—Еще по чашке чаю?— предложил наш хозяин. —Мы ведь не закончили…

Самолет у меня был чуть не в одиннадцать, времени было полно, и я опасался только того, что мой разум устанет следить за культурологическими пасьянсами, которые с такой скоростью раскладывал перед нами Фикрет. Но уходить решительно не хотелось…

И мы вновь оказались в кабинете директора.

—Мы закончили на этой странной фигуре…

—Мы закончили на том, что пятый камень не сохранился, — повернул в свою сторону разговор Фикрет. — Остались только фотографии и прорисовки. Вот они, — он бросил перед нами на стол книжечку «Откровения Апшерона», изданную Министерством культуры и туризма Азербайджана, в которой тема «Ахдаш-дюзи» была всесторонне рассмотрена.

—На этом пятом камне, как вы видите, изображения женщин очень отличаются от тех, что сделаны на других камнях. У них головы варана. А варан в восточной традиции— это символ угрозы мужскому началу, мужской силе…

Это действительно так, однако из рисунка на камне явствовало, что мужчины стремились обладать и обладали этими опасными феминами.

—А теперь смотрите, — Фикрет открыл ящик своего стола и извлек из него небольшую— сантиметров в 12 высотой— бронзовую статуэтку женщины, голова которой, украшенная ниспадающими волосами, заканчивалась тем не менее чем-то похожим на плоскую голову ящерицы. — Это она? И если это она— то кто она такая?

Статуэтка была хороша. Ее сексуальность подчеркивал женский треугольник, налитые, хотя и не слишком большие груди, тонкая талия. От множества «венер» каменного и бронзового века, славящихся прежде всего своей полнотой, она отличалась почти девичьей грациозностью, характерной скорее для более развитых, скажем, египетских представлений о женской красоте…

Но кто же она? Я почувствовал своего рода азарт…

—Надо поискать… Я бы предпочел высказать свое суждение в следующий раз, — сказал я.

—Превосходно!— вскричал Фикрет. — Следующий раз— когда он будет? Через полгода, через год?

—Думаю, через месяц.

—Через месяц! Отлично! Но давайте условимся: через месяц, когда вы приедете, я покажу вам весь неизвестный Апшерон…

Знаете, когда лопата кладоискателя стукается о крышку сундука, наполненного золотыми дублонами, он, наверно, испытывает те же чувства, что испытал в этот момент я. С Фикретом Абдуллаевым в неизвестный Апшерон! О чем еще может мечтать не утративший жизненного пыла юноша лет пятидесяти?

X.ЭТИ ДОРОГИ

Машину мы оставили на обширном плато между селениями Гала и Тюркян. Под ногами была голая равнина со следами неглубоких борозд; там-сям можно было заметить пучки прошлогодней сгоревшей травы да остро пахнущие кустики только что выпустившейся степной полыни. С севера дул прохладный ветер, катя по степи и прибивая к травинкам тонкие полиэтиленовые пакеты— везде, насколько хватало глаз. А видно было километров на семь, до самого моря на юге… Справа и, следовательно, по компасу с запада— подступал переполненный кромешными режущими звуками каменный карьер. Сейчас на Апшероне идет невиданное в масштабах Азербайджана строительство поселков. Строят из камня, «кубиков», которые и нарезают в карьерах вроде этого.

Возле карьера виднелся домик смотрителя, ведущая к нему линия железных столбов с провисшими проводами, чуть в стороне— строение в эстетике альтернативного кино— одноэтажная бытовка для рабочих, выбеленная солнцем и изодранная ветрами, рядом с которой стояли две ржавые цистерны и валялся десяток таких же ржавых корпусов от промышленных электромоторов, выпотрошенных «на металлолом».

Фикрет пошел к домику смотрителя карьера, Азер возился с машиной, Эмиль сразу, как и я, резко ушел в степь— только в другую сторону, надеясь, видимо, разыскать следы таинственных «дорог».

Месяц прошел, и я снова был в Азербайджане, в кругу моих новых друзей, и наш бессмысленный со стороны разброд, собственно, и был началом того, что Фикрет-муаллим, директор музея Апшеронских древностей, когда-то предложил назвать «экспедицией в неведомый Апшерон». Я прилетел накануне. Азер встретил меня, поселил в Yaxt Club, и я сразу же ушел в город. За месяц, что я отсутствовал, Азербайджан отпраздновал навруз— новый год, отмечаемый в день весеннего равноденствия и знаменующий ежегодное обновление мира и начало настоящей весны ³⁵. Пришло апрельское тепло, и Баку совершенно преобразился: на приморском бульваре уже проклюнулась молодая зелень, вовсю расставлялись неживые в начале марта кафе, на открытый воздух выносили зонтики, стулья, столики. Подсвеченные то голубым, то красным кипели жидким светом фонтаны, и под вечереющим небом публика ворковала о чем-то своем, попивая кто кофе, кто пиво…

Весна в Баку, как и везде, — время радости.

Какими наивными казались мне теперь те смутные опасения и сомнения, которые терзали меня в первую ночь в Баку, когда я сидел и курил в одиночестве под стенами Девичьей башни! Достаточно весенним вечером взглянуть на свободную, легкую походку бакинских девушек, поглядеть в их смеющиеся лица, чтобы понять, как целительно здесь первое дуновение юга, которое пробудило их, будто бабочек, заставляя мужчин в восхищении прицокивать языком и поворачиваться вслед за ними: жизнь здесь насыщенна, кровь горяча, а радость жизни— в такие мгновения— единственное, что ценится по-настоящему. Поэтому никто не пропустит мимо красотку из чувства ханжеской скромности, подавив восхищение: нет, нет, чувства— вперед, радость жизни— вперед, вперед те, кто удачлив и богат, чьи влажные, аккуратно подстриженные волосы цвета воронова крыла еще не осилила седина— спутница почтенной старости. Радость жизни— вот лейтмотив Баку весной, и, отдавшись ему вместе со всеми, глупо чего-либо опасаться. Лишь красивые женщины, изысканная кулинария и музыка способны сделать этот мир прекраснее, чем он есть! Не случайно джаз на каспийских берегах мог родиться и обрести полноту звучания только в Баку: пианист Вагиф Мустафа-Заде, диск которого я разыскал в конце концов в Москве, — это дейcтвительно большой музыкант, в чем-то не знающий себе равных. «В ожидании Азизы», «Чувство подсказывает», «Словами не скажешь», «Клавиши, щетки, струны»— вот названия его хитов. Но ими невозможно передать страстное томление его музыки, столь созвучной настроению апрельского вечера в Баку…

Случилось так, что через год, примерно в то же самое время весны, я оказался в столице Дагестана Махачкале— и не застал ничего подобного. Потом я понял разницу. Бакинец— по натуре купец и жуир. Дагестанец— воин. Азербайджан является древним торговым перекрестком. Дагестан— классическим горным форпостом. Воин форпоста не знает широты кругозора купца, его любви, его вкуса к жизни. Купцу недоступна не только сила воина, его аскеза и презрение к смерти, но и монолитность, нерасщепленность его сознания. Купец пластчен, воин— тверд. И с этой твердостью воину труднее приспособиться к стремительным переменам миропорядка. Воин либо нападает, либо защищается— в том числе и от новых смыслов. Купец, не раздумывая, отдается им: для него и новые смыслы— это всего-навсего новые товары, которые можно удачно продать сегодня, чтобы завтра вернуть выручку быстротекущей жизни… «Все лишь бредни, шерри-бренди, милый мой…»

В прошлый раз здесь, в Азербайджане, я лишь слегка прикоснулся к действительности. И оттого, что я не знал, что судьба уготовила мне ныне, я, прогуливаясь по вечерним улицам Баку, чувствовал азарт и сладкую тревогу…

—Ты, кажется, обещал выяснить, кто она, — улыбаясь, произнес Фикрет-муаллим, доставая из ящика своего директорского стола бронзовую статуэтку. — Выяснил?

Эмиль, который видел бронзовую красавицу в первый раз, потянулся, чтобы взять ее в руки и разглядеть повнимательнее. Журнал пригласил его быть фотографом экспедиции. Я был рад. Я знал, что мы еще встретимся.

—Ее зовут Лилит. И дорожка опять ведет к шумерам.

—Вот как…

—Тёмная мать, черная женственность. Да у меня записано… — я перелистал тетрадь. — Шумерский и вавилонский демон женского пола, овладевающий мужчинами во сне… Вот что интересно: в одном из комментариев к ветхозаветным текстам— а именно «Алфавите» Бен-Сира— ее называют первой женой Адама, которая была создана как равная ему и убежала от него, не желая мириться с властью мужчины. И тогда вместо нее была создана Ева.

—Черт возьми, — произнес Фикрет. — Не знаю, что и думать: бронза древняя, ее проверяли. Но откуда она здесь? Когда была отлита? Если бы мне сказали, что она поддельная, я бы поверил— столько всего вокруг нее, оказывается, наворочено. Но есть одно обстоятельство: тот, кто подделывал, должен был бы видеть пятый камень. Только на нем было ее изображение. Точь-вточь похожее. Но пятый камень не сохранился. И вообще, это исключено…

—Опасная девушка, — усмехнувшись, сказал Азер, явно прельщенный ненасытной сексуальностью демоницы.

—А я уже ковер заказал, — вдруг сказал Фикрет.

—Какой ковер?— удивился я.

—Да вот со всеми этими рисунками…

—Не может быть!

—Увидишь, покажу… Только, наверно, половина пока сделана.

Некоторое время мы еще обсуждали образы шумерской женственности, явленные такими своенравными креатурами, как Инанна и Лилит. Можно было и так, и эдак подступаться к этой теме, но в конце концов надо было решить, чем мы будем заниматься в своей «экспедиции в неведомый Апшерон».

—Ну, я предлагаю так, — в конце концов сказал за всех Фикрет. — Таинственные дороги— раз.

В прошлый раз он уже рассказывал о каменистых участках в разных местах Апшерона, где остались странные колеи, похожие на дороги, с тою лишь разницей, что они никуда не ведут. Да и вообще, я вспомнил, там много странного обнаруживалось в связи с этими дорогами…

—Это записываем.

—Апшеронские башни и замки— два.

—А это что?— спросил я.

—Ну как? Более тридцати башен, соединенных подземными ходами, по всему Апшерону. Теперь их называют «замками». Некоторые почти развалились… Но никто так и не объяснил, что это за сооружения, для чего они служили, потому что феодальных замков в классическом понимании у нас никогда не было…

—Хорошо, пишем.

—Апшеронские пиры— три.

—Какие именно?

—Их очень много. Некоторые связаны с христианским миссионерством, другие славятся как места чудесных исцелений, третьи почитаются как мусульманские святыни, как пир Хасан— ведь ты там был?

—Был. Но как рассказать об этом? Впрочем, давайте попробуем.

—А Гала? Ведь я обещал вам экскурсию по Гала?

—Гала— это важно.

Исторический аспект рассказа о Гала включал в себя тему нефти. Всего сто лет назад в эту пору здесь цвели кропотливо взращенные сады галинцев, обдавая прохожего волнами благоухающей, белой, голубоватой и розовой пены цветов абрикосов, миндаля, инжира, тутовника. Теперь на месте садов и пшеничных полей стоят буровые— и сама жизнь кажется невозможной. Селение и сохранилось-то только благодаря тому, что от мест, где добывается нефть, его отделяет несколько складок рельефа.

—Ну и наконец— «Акдаш-дюзи»— эротические камни.

—С чего же мы начнем?

—Дороги, — сказал Эмиль. — Пока погода хорошая, надо делать дороги.

Два вертолета азербайджанских ВВС прошли вдоль кромки морского берега, отрабатывая какой-то парный маневр. Их вид вернул меня к действительности. Фикрет уже шагал к Эмилю от будки хозяина карьера, Эмиль махал рукой, и я так понял, что он нашел. Я побежал к нему, тут только осознав, что все пространство вокруг равномерно завалено кучами мусора. Фикрет объяснил мне, что таким образом «столбят» участки под застройку. Эта территория, значит, очень скоро вся будет застроена…

А дороги… Да, они будут уничтожены навсегда. Хотя сейчас их множество. Это пробитые в сером известняке колеи. Ну, как будто от двухколесной арбы-бакинки, и между ними такой же ровный желоб, протоптанный осликом. Так, собственно, обычно и объясняется происхождение этих дорог. И я даже скажу, что это первое, что приходит на ум. И только когда мы прошли по одной из дорог до тройной развилки, стало ясно, что Фикрет прав и все не так просто: вопервых, в разные стороны расходились колеи разной ширины… Не совпадали и расстояния между следами колес. В общем, чем больше вглядывался я в эти «колеи», тем более странное и даже тревожное в своей необъяснимости впечатление они производили: они сновали во всех направлениях, как следы танков на полигоне, но вывести какую бы то ни было логику из их пересечений было трудновато…

К тому же выяснилось, что про дороги эти было известно давно. Азербайджанский историк конца XVIII— начала XIX века Аббас Кулиага Бакиханов писал: «…в Бакинском уезде, в деревнях Зиря, Биби Эйбат и других, а также на некоторых островах, видны на скалах остатки следов колес, идущих далеко в море». Вот вам сразу две странности: вопервых, про «дороги» было известно давно, но— заметьте— никто не видел, чтобы ими пользовались. А ведь на рубеже XVIII–XIX веков техника передвижения из села в село мало изменилась со времени изобретения колеса. Почему же эти дороги не использовались? Почему никто никогда не видел, чтобы по ним перевозили что-нибудь? И второе: они ведут в море. Под воду. И никто не проверял— что там, в конце пути? Вот лишь два вопроса в той динной череде недоумений, которая выстаивается по мере всматривания в эти колеи…

В свое время исследователь-энтузиаст Эрих фон Дэникен высказал мнение, что подобные колеи, во множестве обнаруженные на острове Мальта в Средиземном море, не что иное, как следы транспортных средств инопланетян, оставленные теми на заре человеческой истории и памяти. «Дороги», в точности подобные Апшеронским, обнаружены в Греции, в Италии, во Франции. Когда фон Дэникен изложил свои взгляды в книге «По следам всемогущих», «дороги» долго и пристрастно исследовали ученые всего мира. Так был определен их возраст: приблизительно 4–5 тысячелетие до н. э. Еще не изобретено колесо. Особенно тщательные исследования проводились на Мальте, где местные жители тоже называли колеи «следами повозки». Было проведено картирование, космическая съемка. Она выявила, что сетью «дорог» особенно густо покрыта южная часть острова: как и на Апшероне, здесь дороги образуют параллельные линии, схождения, похожие на железнодорожные стрелки, развилки, перекрестки… Так же как на Апшероне, следы «колес» бывают разной ширины и действительно часто уходят в море более чем на сотню метров от берега. Хотя уровень Средиземного моря не колебался за последние 10 000 лет.

С тех пор как фон Дэникен разворошил ученое сообщество, специалистам разных отраслей знания так и не удалось объяснить, каково бы могло быть назначение мальтийских колей (или «лей»— как говорят ученые). Высказывались разные точки зрения. Фантастические и реалистические. Ни те ни другие ничего доказательно объяснить не смогли. Сам фон Дэникен отстаивает свою убежденность в том, что колеи есть не что иное, как шрамы, оставленные на теле Земли лазерами инопланетян или атлантов, которые схлестнулись над Средиземным морем в роковой битве. Радикалы этой точки зрения, кстати, считают мальтийский остров Гоцо с огромным, выстроенным из циклопических блоков храмом Джгантия единственным уцелевшим кусочком Атлантиды.

Вы, может быть, спросите: а почему никто не подумал собственно о дорогах? Пусть не для колеса: колеи можно заполнить соломой, глиной и таскать по ним тяжести в устройствах, напоминающих обычные сани… Скажу вот что: обо всем этом думано-передумано. И даже придумана одна версия, которая, как будто, работает. На Мальте есть несколько храмов, возраст которых определяется в 5400 лет. Они на тысячу лет старше пирамиды Хеопса. Некоторые сложены из каменных блоков весом до 20 тонн, идеально подогнанных друг к другу. Кроме «лей» на острове найдено несколько сот каменных шаров. Используя колеи как рельсы, а каменные шары как своеобразные шарикоподшипники, такую плиту могли тащить 4–5 человек, а затем «монтировать» ее при помощи шестов. Убедительно? Гениально! Беда только, что ни одна из мальтийских «дорог» не приближается к древним храмовым постройкам ближе чем на километр. Почему «дороги» не подходят вплотную к местам строительства? И почему их так много на юге острова, где они совершенно бесполезны? Почему они прячутся под воду?

Ни на один из этих вопросов нет ответа. Ученые сходятся только в двух пунктах: 1) «колеи»— не природное, а искусственное явление, и 2) они не могли быть сделаны, как это предполагалось ранее, «колесами телег, снующими по скальным обнажениям с ювелирной точностью вдоль одних и тех же линий».

Еще есть одно поразительное совпадение: на Мальте во множестве обнаружены статуи очень тучных, практически бесполых людей со съемными головами. Они не похожи на ту, что показывал мне Фикрет при первом знакомстве в своем музее под открытым небом, ибо сработаны намного лучше. Но главный отличительный признак изваяния— съемная голова— совпадает. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы разглядеть на Апшероне все детали мальтийского сюжета— только в значительно упрощенном виде. Так эхо искажает звук голоса.

—Ну а какое-нибудь простое решение, без инопланетян, нельзя разве предложить?— недовольно фыркнул Фикрет. Он сам сторонник того, что «дороги»— явление глубоко таинственное. Но версия об инопланетянах чересчур тотальна, чтобы хотя бы не попытаться противопоставить ей какое-то другое объяснение.

Мы сидим в придорожном ресторанчике, обедаем в тени навеса и, разложив на столе карту, доставляем себе удовольствие самостоятельно изобретать велосипед. Кое-что нам вроде бы удается. Кое-какие фрагменты размышлений как будто состыковываются. Впрочем, довольно жалкие.

—Я иногда думаю— может, ими помечены сакральные пространства?— вбрасывает Фикрет свою излюбленную мысль.

—Ну и какие здесь сакральные пространства? На Мальте— там храмы. Джгантия! Это почти Стоунхендж. А здесь что?

—А здесь тоже, может быть, храмы. Хотя и несравнимые, конечно…

Фикрет выпил стакан минеральной воды и похлопал себя по карману рубашки:

—Во всяком случае, эта вещь, — он извлек из кармана маленький терракотовый членик, — была найдена в раскопе, к которому мы отправимся, когда отобедаем…

Членик проходит по рукам. Это небольшой, но агрессивный мужской член с мизинец величиной, сделанный из красной глины, запеченной до каменной твердости. Красивая штука.

—Осторожнее, — просит Фикрет. — Между прочим, этой вещи четыре тысячи лет. Это один из древнейших экспонатов нашего
музея…

Раскоп. Глубина— сантиметров семьдесят. Общая площадь— не больше двенадцати квадратных метров. Не Стоунхендж, конечно. Внутреннее пространство раскопа образовано вертикально стоящими невысокими камнями. В центре— выгороженный камнями поменьше круг, внутри которого лежит речной камень— галька— с явственно видными засечками (счет, календарь, астрономические затеси?). Кроме этой «комнатки времени» внутреннее пространство включало в себя могилу человека и небольшое— полтора на полтора метра— помещение, где и был найден этот членик… Тогда что это? Жилище? Непохоже. Святилище? Тогда кого или чего? Мы не можем ничего утверждать наверняка. И никогда не сможем. Самое большее, на что способна наука, — это сделать еще несколько раскопов, чтобы как-то сопоставить их содержимое. Мир древнего Апшерона на 90 процентов пребывает еще под землей. Доисторические сооружения хорошо видны в степи как кольца из острых серых камней, которые торчат из земли, как зубы дракона. Выявят ли раскопки какой-то новый смысл? Я думаю— несомненно. Он будет иметь отношение к нашим представлениям о глубине и вообще обо всей оптике культуры. Вы скажете, может быть, что это не самое необходимое знание в наше время. Я отвечу, что проблемами такого уровня только и стоит всерьез заниматься. Конечно, сейчас только аутист не чувствует сбивчивый и нервный пульс эпохи. Вопрос «куда мы идем?» звучит актуальнее вопроса «откуда мы пришли?», хотя на глубинном уровне между ними, возможно, и нет существенной разницы. Сейчас мы, люди, готовы в точности повторить ошибку атлантов или инопланетян, которые, если верить легендам, погибли именно потому, что, обладая колоссальной технической мощью, не смогли противопоставить совершенству техники столь же совершенный дух чистоты и мудрости, который сделал бы обладание техникой безопасным /a>³⁶. Впрочем, как только культура сосредотачивается исключительно на технической стороне прогресса, о мудрости приходится забыть…

Так и не выяснив природу таинственных дорог, мы покидаем места их загадочных пересечений и через «курганные поля»— невскрытые еще неолитические памятники— едем к берегу моря— осматривать грот, где найдены самые древние петроглифы Апшерона. Из-за того что загадка «дорог» неразрешима, от всего дня остается какой-то смутный осадок.

Внезапно автомобиль ухнул и осел всем передком вниз, а нас перетряхнуло в кабине, как жуков в спичечном коробке. По счастью, Фикрет не вылетел с первого сиденья в лобовое стекло и не разбил голову. Медленно вылезаем, чтобы понять, что произошло. Ну и дела! Какой-то идиот перекопал дорогу траншеей. В нее-то мы и угодили. Справа виден дом, видимо, недавно отстроенный, еще не обросший хозяйственными постройками, не обсаженный кустарником и деревьями. Слева— большое подворье, жилье, сложенная из камней изгородь и поразительной красоты деревья в розовом и белом цвету. Оттуда уже бегут к нам мальчишки.

Впрочем, и из дома справа появляется мужик с лопатой и, широко улыбаясь, шагает к нам.

—Какой дурак тут канаву выкопал?— не успев опомниться, кричит ему Азер.

—Я, я копал, — улыбается мужик и, подбежав к месту аварии, тут же начинает рыть землю и сыпать ее под провисшие колеса.

—Зачем же ты сделал это?— спрашивает его Фикрет.

—Чтобы КамАЗы не ездили, — доверительно улыбается он.

—Да КамАЗ через твой окоп пройдет— не заметит, — с досадой бросает Азер.

—Зато гляди, какую хорошую машину сразу поймал, — ни на секунду не теряя душевного равновесия, улыбаясь, произносит мужик.

От его неубиваемого оптимизма всех как-то отпускает. Позитивный мужчина. Ни малейшего чувства вины. Но он ведь и думать не мог, что какая-то Toyota Previa вдруг объявится здесь и угодит в его ловушку. А КамАЗы его, видно, достали: гоняют под самыми окнами к морю за песком… Нормального песчаного карьера поблизости нет. А стройка кипит повсюду.

Трое мальчишек уже крутятся вокруг нашей «Тойоты»: все примерно одного возраста— лет десять-двенадцать. У одного— новый китайский велосипед со множеством скоростей. Видно, что он очень гордится им. Остальные не могут отвести взгляда от Эмиля и его фотоаппарата, снабженного колоссальным объективом. С подворья показываются еще двое мужчин, не торопясь идут к нам. Я различаю там, за цветущими деревьями, несколько заброшенных и даже частично разобранных домов. И все же место выглядит обитаемым.

Мужчины подходят, перебрасываются приветствиями с соседом-канавокопателем и с нами, о чем-то негромко говорят по-азербайджански.

—Послушайте, — говорю я, — нас теперь здесь семь человек. Достаточно, чтобы просто поднять машину за передок…

Эта идея срабатывает: передние колеса освобождены.

Мужики вместе с хозяином уходят к дому и приносят несколько досок, чтобы по ним через яму прошли задние колеса.

В общем, мы сравнительно легко отделались.