Азиатская европеизация. История Российского государства. Царь Петр Алексеевич Акунин Борис

«Либсте камарат»

Александр Меншиков (1673–1729)

После смерти Франца Лефорта главным царским фаворитом становится и в течение четверти века, почти до самого конца, таковым остается деятель совершенно иного склада – Александр Данилович Меншиков, которого, по выражению придворного токаря Нартова, «государь любил отлично» (то есть отличая от всех прочих). Помимо отличной царской любви Меншикова выделяла и сказочная причудливость биографии. «Не было другой личности, которая возбуждала бы до такой степени всеобщее внимание Европы странными поворотами своей судьбы», – пишет Костомаров.

Второй человек в империи, «полудержавный властелин», как назовет его Пушкин, вышел из низов жестко иерархичного московского общества. Существует две версии касательно меншиковского происхождения. Согласно одной, он родился в семье придворных слуг и приблизился к царю обычным для подростков этой среды образом – был записан в «потешные». Но другая версия, «пирожная», гораздо более популярна – возможно из-за своей колоритности.

Один из самых ранних и подробных рассказов встречается в записках адмирала Вильбуа.

«Его отец был крестьянин, который зарабатывал на жизнь тем, что продавал пироги на Кремлевской площади, где он поставил ларек. Когда его сыну Александру исполнилось 13 или 14 лет, он стал посылать его по улицам с лотком и пирожками, чтобы продавать их. Большую часть времени тот проводил во дворцовом дворе, потому что там ему удавалось продавать больше своего товара, чем на других площадях и перекрестках города. Он был, как говорят, довольно красивым молодым человеком веселого нрава или, лучше сказать, был проказником и поэтому веселил стрельцов из охраны Петра I, который был еще только ребенком того же возраста, что и Меншиков. Его шутки часто веселили молодого государя. Он видел его из окон своей комнаты, которые выходили на царский двор, где молодой продавец пирожков постоянно шутил с солдатами охраны.

Однажды, когда он закричал от того, что один стрелец его слишком сильно потянул за ухо, царь велел сказать солдату, чтобы тот прекратил это, и приказал привести к себе торговца пирожками. Он появился перед царем без всякого смущения, и, когда тот задал ему несколько вопросов, отвечал остроумными шутками, которые так понравились царю, что тот взял его к себе на службу в качестве пажа. Царь приказал сейчас же выдать ему одежду. Меншиков, переодетый в чистое платье, показался царю достаточно приятным, чтобы сделать его камердинером и своим фаворитом в италийском вкусе». (Здесь пересказывается сплетня о гомосексуальной связи между Петром и Меншиковым, распущенная многочисленными врагами последнего).

Подтверждение «пирожной» версии можно найти и у хорошо осведомленного Нартова, который рассказывает, как Петр, осердившись на светлейшего, однажды крикнул: «Знаешь ли ты, что я разом поворочу тебя в прежнее состояние, чем ты был! Тотчас возьми кузов свой с пирогами, скитайся по лагерю и по улицам, кричи: пироги подовые! как делывал прежде. Вон!» И Меншиков якобы потом ходил с кузовом пирогов и кричал: «Пироги подовые! Пироги подовые!», чем вызвал у царя смех и заслужил прощение. Правда, токарь Александра Даниловича не любил и понаписал про него немало гадостей.

В «пирожной» легенде есть еще одна вариация, в частности приводимая Костомаровым: что мальчишка-разносчик привлек внимание не самого царя, а Лефорта, который взял весельчака в услужение, и что Петр обратил внимание на бойкого слугу, пируя в Немецкой слободе.

На самом деле точные обстоятельства и даже время, когда Меншиков приблизился к юному государю, неизвестны. Первое упоминание о петровском любимце относится только к 1698 году, когда Иоганн Корб отмечает «царского фаворита Алексашку», который «вознесен до верха всем завидного могущества из низшей среди людей участи».

С. Соловьев описывает Меншикова так: «Наружность фаворита была очень замечательна; он был высокого роста, хорошо сложен, худощав, с приятными чертами лица, с очень живыми глазами; любил одеваться великолепно и, главное, что особенно поражало иностранцев, был очень опрятен, качество, редкое еще тогда между русскими. Но не одною наружностью мог он держаться в приближении: люди внимательные и беспристрастные признали в нем большую проницательность, удивлялись необыкновенной ясности речи, отражавшей ясность мысли, ловкости, с какою умел обделать всякое дело, искусству выбирать людей». Во время заграничного путешествия голландский художник Михаэль ван Мюссер написал не только «великого посла» Лефорта, но и сделал замечательный портрет 25-летнего царского фаворита «Алексашки». На картине мы видим умного, хитрого, живого, нахального парня, хорошо знающего себе цену.

Портрет Александра Меншикова. М. ван Мюссер. 1698 г.

Никакого образования Меншиков не получил. Некоторые авторы утверждают, что он был вовсе неграмотен и умел лишь подписываться, но при общем невысоком уровне тогдашней российской учености это не являлось большим препятствием в делах. В любом случае он был очень сметлив, всё полезное схватывал на лету и умел худо-бедно изъясняться на нескольких иностранных языках.

Главное его достоинство заключалось в умении предугадывать царские желания и моментально их исполнять, так что вскоре Петр уже не мог обходиться без этого своего денщика. Всюду, куда отправлялся молодой царь, ему сопутствовал Алексашка, помощник и соратник в любых делах – серьезных, несерьезных, мелких, крупных. Закадычнее приятеля у государя за всю его жизнь не было. В письмах царь обычно обращался к нему на иностранный манер, что обозначало особую привязанность: «мейн бесте фринт» и «майн либсте камарат», «майн герц» и «мейн герцекин» (в смысле «дитя сердца моего»), даже «мейн брудер», хотя «братом» тогда монарх называл только другого венценосца. Правда, в отличие от Лефорта, к Алексашке царь относился попросту, безо всякого почтения.

Первое место подле царя Меншиков занял не после смерти женевца, а после падения Анны Монс. Если верить Нартову, эта опала произошла в результате меншиковской интриги: «Он [Меншиков] безпокоился еще тем, что видел себе противуборницу свою при его величестве Анну Ивановну Монс, которую тогда государь любил и которая казалась быть владычицею сердца младого монарха», и лишь оттеснив немку, ловкач «сделался потом игралищем всякаго счастия и был первым государским любимцем».

Меншиков вообще отлично понимал важность женского влияния и умел пользоваться этим инструментом. Прочность положения фаворита стала двойной, когда его бывшая любовница Марта Скавронская стала сначала царской метрессой, а затем и царицей. Александр Данилович сохранил с нею прекрасные отношения, с самого начала поведя себя очень умно. Когда Петр бесцеремонно отобрал красавицу у своего слуги, Меншиков не только склонился перед волей монарха, но и подарил «пошедшей на повышение» деве шкатулку с бриллиантами.

Будучи безродным выскочкой, Меншиков был жаден на титулы, чины, должности. Со временем пирожник станет графом и князем Священной Римской империи, российским светлейшим князем, герцогом, адмиралом, генералиссимусом.

Еще сильнее была страсть к деньгам. Меншиков всю жизнь не мог насытиться богатствами: золотом, поместьями, дворцами, драгоценностями, крепостными. Ему мало было официальных наград и милостей, он выискивал поживу во всем, за что брался. Алчность Александра Даниловича не знала пределов. Он воровал подрядные деньги, обкрадывал армию, которую брался снабжать, обворовывал огромные стройки, которыми руководил, забирал себе выморочные имения, присваивал чужих крепостных, хапал взятки, пускался в финансовые авантюры.

К концу жизни Меншиков владел шестью городами, бессчетным количеством деревень и 90 000 душ. В банках на его имя лежал 1 миллион 300 тысяч рублей, и примерно на такую же сумму числилось ювелирных изделий, на которые фаворит был особенно падок. Богаче во всей России был только императорский дом.

Свои аферы Меншиков проворачивал так нагло, что неоднократно попадался. Царь его собственноручно колотил, штрафовал на огромные суммы, но всякий раз прощал, говоря: «Он в беззакониях зачат, во грехах родился и в плутовстве скончает живот свой» или: «Вина немалая, да прежния заслуги более».

Последняя причина всё и объясняет. Пороки и злоупотребления Александра Даниловича безусловно омрачают, но отнюдь не затмевают его свершений.

Прежде всего они заметны на военном поприще. Из разбитного слуги со временем получился превосходный полководец. Сначала Петр видел в Алексашке только лихого рубаку, бесстрашно бившегося при штурме Нотебурга или в морском бою на Неве. Но Меншиков оказался способен на большее.

Видя это, Петр перестает держать его неотступно при себе, начинает доверять большие самостоятельные задачи, и обычно Меншиков с ними успешно справляется.

В 1706 году, командуя собственным корпусом, он разгромил шведско-польское войско под Калишем – это была первая большая победа русского оружия в полевом сражении. Потом были и другие виктории, но главной из них стал меншиковский бросок после Полтавы к Переволочненской переправе. Напомню, что хоть шведы и понесли тяжелые потери во время самой Полтавской битвы, все же почти две трети армии смогли оторваться и, если бы Карлу удалось привести в порядок свои разбитые части, еще неизвестно, чем закончилась бы кампания. Но Меншиков догнал отступающего противника, прижал к Днепру и вынудил капитулировать. Не будет преувеличением сказать, что именно Переволочна решила судьбу всей Северной войны.

По тому, где и когда находился Меншиков, легко судить, какой фронт деятельности в тот момент Петр считал самым важным. Когда царь начал давать своему любимцу не военные, а гражданские поручения (с 1714 года), это означало, что боевые задачи перестали быть главными.

В качестве администратора Александр Данилович проявил себя существенно хуже, чем на полях сражений. Он строил Санкт-Петербург и Кронштадт, корабельные верфи, пушечные заводы, рыл каналы, брался за устройство промышленно-торговых компаний и многие другие дела, но всюду мешала его забота о собственном кармане.

Наивысшего могущества светлейший достиг в начале 1720-х годов, когда он был столичным генерал-губернатором и одновременно президентствовал в Военной коллегии. Меншиков оставался в Петербурге и возглавлял правительство во время длительного отсутствия императора, отправившегося в Каспийский поход.

В самый последний год жизни Петра положение временщика пошатнулось. Произошло это по нескольким причинам. Во-первых, в мирное время от Меншикова было больше вреда, чем пользы, и «вины» начинали перевешивать «прежние заслуги». Во-вторых, из-за тяжелой болезни царь вообще сделался очень гневлив и раздражителен, набрасываясь на самых близких людей. Наконец, после скандала с Виллемом Монсом испортились отношения между императором и императрицей, и Меншиков лишился всегдашней заступницы. В 1724 году он теряет свои основные посты – сначала генерал-губернаторство, а затем и президентство в Военной коллегии. Очень вероятно, что опального фаворита ждала бы печальная участь, если бы царь не умер. Только на смертном одре Петр позвал к себе старого друга – попрощаться.

После ухода многолетнего покровителя меншиковская судьба сделает новый зигзаг. Самый блистательный взлет баловня Фортуны произойдет, когда Петра не станет.

«Монстра»

Федор Ромодановский (1640?–1717)

Среди сподвижников Петра был один, отличавшийся от всех прочих исключительностью своего положения. Царь не любил его так сильно, как Лефорта, и не был с ним так близок, как с Меншиковым, но безусловно относился к этому человеку с большим уважением и очень его ценил. Невозможно представить, чтобы Петр поднял на него руку, как на «сердечного друга» Франца или на «Алексашку».

Князь Ромодановский занимал особое место и в государстве, где носил небывалый титул «князя-кесаря», и в петровской разгульной «компании», которая должна была даже во время безобразий Всепьяннейшего Собора воздавать Федору Юрьевичу больше почестей, чем царю.

Пример этому подавал сам Петр, всегда относившийся к Ромодановскому с утрированным пиететом. Все, включая государя, должны были вставать, когда Федор Юрьевич входил в помещение. Никто не смел въезжать к Ромодановскому во двор верхом или в повозке – даже Петр перед воротами спешивался.

Нартов в своих записках описывает эпизод, красноречиво демонстрирующий уникальные взаимоотношения «кесаря» с «князь-кесарем».

«Случилось государю летом идти из Преображенского села с некоторыми знатными особами по Московской дороге, где увидел он вдали пыль, потом скачущаго ездового или разсыльщика, машущего плетью и кричащего прохожим и едущим такия [слова]: “К стороне, к стороне! Шляпу и шапку долой! Князь-цесарь едет!” ‹…› Государь, остановясь и не снимая шляпы, сказал: “Здравствуй, мин гнедигер гер кейзер!” ‹…› На сие не отвечая князь ни слова, при сердитом взгляде, кивнув только головою, сам продолжал путь далее.

‹…› Князь отправил… к нему грозного разсыльщика с объявлением, чтоб Петр Михайлов явился к ответу. Государь, догадавшись тотчас о его гневе, пошел на свидание. При вшествии его величества Ромодановский, не вставая с кресел, спрашивал сурово так: “Что за спесь, что за гордость! Уже Петр Михайлов не снимает ныне цесарю и шляпы! Разве царя Петра Алексеевича указ не силен, которым указано строго почитать начальников?” – “Не сердись, князь-цесарь, – сказал Петр Великий, – дай руку, переговорим у меня и помиримся”».

Разумеется, в подобных сценах проявлялась петровская склонность к шутовству, но Федор Юрьевич отнюдь не исполнял карикатурную роль «царя» Симеона Бекбулатовича при Иване Грозном. Ромодановский был вторым по могуществу – и первым по грозности – лицом в государстве, с Петром он держался весьма независимо. Князь не только имел право без доклада входить к царю в любое время, не только давал ему советы по всем сферам управления, но и позволял себе спорить с гневливым монархом. Например, известно, что Федор Юрьевич осудил брак Петра на безродной полонянке Екатерине – и не попал за это в опалу.

Чем же объяснялось почтение, с которым грубый, мало кого уважавший монарх относился к Ромодановскому?

Конечно, не знатностью, хоть князь происходил по прямой линии от Всеволода Большое Гнездо, а стало быть, от Рюрика. И не почтенными летами – государь с легкостью унижал вельмож, бывших старше Ромодановского и родом, и возрастом.

Больше всего Петр ценил в людях полезность, и в этом смысле князь-кесарь не имел себе равных. Это был единственный человек, кому молодой царь доверял управление государством во время длительных отлучек.

Имел значение и масштаб личности Ромодановского. Будучи сам натурой крупной, Петр ценил это качество и в других.

Кроме того, Федор Юрьевич не брал подношений и не пользовался своей почти бесконтрольной властью для личного обогащения.

Тот же Нартов рассказывает еще одну занятную историю.

Сразу после Нарвского поражения, в самые тяжелые для страны дни, когда Петр был в отчаянии, не зная, откуда при пустой казне взять средства для снаряжения армии, князь-кесарь отвел царя в некую тайную палату и отдал сокровища, оставленные Алексеем Михайловичем на черный день. «При конце жизни своей, призвав меня к себе, [царь] завещал, чтоб я никому сего из наследников не отдавал до тех пор, разве воспоследует в деньгах при войне крайняя нужда. Сие его повеление наблюдая свято и видя ныне твою нужду, вручаю столько, сколько надобно…» Далее автор заключает: «Сия-то великая заслуга поселила в сердце Петровом благодарность такую к князю Ромодановскому, что он пред всеми прочими вельможами князя Ромодановскаго, которому отменное почтение монарх оказывал и доверенность, более любил». Возможно, этот анекдот является легендой, но во всяком случае он свидетельствует о той репутации, которой пользовался при дворе Федор Юрьевич.

Думается, что ореол, окружавший Ромодановского, объяснялся и еще одной причиной. Петр очень хорошо понимал золотое правило всякой диктатуры: всегда должен быть некто, более страшный и жестокий, чем сам правитель – точно так же Иван IV нуждался в Малюте Скуратове.

Федор Ромодановский. Н. Иванов.

Что-что, а наводить ужас Ромодановский умел очень хорошо. Он был страшен и видом, и нравом. «Сей князь был характеру партикулярнаго [особенного]; собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верной так был, что никто другой. И того ради… оному [царь Петр] во всех деликатных делех поверил и вручил все свое государство», – пишет Борис Куракин.

Даже когда князь-кесарь бывал весел и развлекался у себя дома, ходить к нему считалось делом небезопасным. У Ромодановского было своеобразное представление о юморе: дрессированный медведь заставлял вошедших осушить огромную чарку, а если кто-то не мог, зверь начинал его драть. Однажды Яков Брюс, один из близких Петру людей, пожаловался, что Ромодановский спьяну опалил его огнем. «Зверь! – сердито написал князь-кесарю Петр. – Долго ль тебе людей жечь? И сюда раненые от вас приехали. Перестань знаться с Ивашкою [имелся в виду Ивашка Хмельницкий, то есть алкоголь]. Быть от него роже драной». Федор Юрьевич бестрепетно ответил: «Неколи мне с Ивашкою знаться – всегда в кровях омываемся. Ваше то дело на досуге стало знакомство держать с Ивашкою, а нам недосуг!»

В этом и состояла главная функция князь-кесаря: он омывался в кровях, то есть исполнял самую жестокую государственную работу – берег безопасность державы. На этом поприще и выдвинулся.

Ближний стольник юного Петра Алексеевича, он считался у Нарышкиных человеком надежным, поэтому после переворота 1689 года получил ответственное задание – надзирать за арестованной царевной Софьей, главным врагом государства. Кроме того Федор Юрьевич возглавлял скромный приказ, который вел дела Преображенского загородного дворца, и в этом качестве управлял потешными полками. Но когда подмосковное село стало фактической резиденцией главы государства (то есть с 1694 года), функции приказа сущностно изменились. С этого времени название «Преображенский приказ» начинает звучать грозно. В 1696 году ведомство князя Ромодановского берет на себя охрану порядка и следствие по важным делам, а несколько лет спустя и вообще по всем политическим преступлениям, вплоть до мелких доносов.

Так в России возникает, а вернее, возрождается очень важный институт абсолютизма – тайная полиция. «Третье» российское государство, просуществовавшее почти весь XVII век, как мы видели, несколько отошло от жестких принципов «ордынскости» и не имело настоящей «спецслужбы», какою был опричный корпус Ивана Грозного или доносное ведомство Семена Годунова. Петр I, воскресив и многократно укрепив тотальную централизацию власти, исправил этот дефект. Отныне чингисханов «кэшик», «черный тумен», будет обязательной и очень важной компонентой империи, лишь меняя свои названия.

Таким образом, настоящей основой огромного влияния князь-кесаря было то, что на протяжении долгого времени он был царским оком и карающей десницей.

В качестве главы вездесущего Преображенского приказа Ромодановский славился крайней жестокостью. В его застенках подозреваемых истязали чудовищными пытками, а выбив признание, подвергали мучительным казням. Петр, и сам не отличавшийся мягкостью, недаром называл князя-кесаря «зверем». Во время следствия 1698 года Федор Юрьевич руководил следствием, почти не вылезая из застенка, а в день самой массовой казни лично отрубил головы четырем стрельцам.

На попечение этой «монстры» царь оставил страну не только когда ходил в Азовские походы, но и на более длительный срок, на целых полтора года, когда ездил с Великим посольством в Европу. Точно так же его отец полувеком ранее доверял государственное управление патриарху Никону.

В 1701 году, когда вся Москва выгорела от ужасного пожара, а царь в основном занимался военными заботами, восстанавливать столицу тоже было поручено князю-кесарю.

Умер он в 1717 году, по понятиям того времени в глубокой старости, но до последних дней продолжал заниматься делами. В память о покойном Петр передал громкий титул и должность главы Преображенского приказа сыну Федора Юрьевича князю Ивану, хотя тот не отличался отцовскими дарованиями и никак себя на этом важном посту не проявил.

После смерти Федора Ромодановского «спецслужбы» начинают размножаться. Появляется Тайная канцелярия, возникают фискальная, а затем еще и прокурорская системы. Возможно, это произошло из-за того, что после смерти верного помощника Петр уже никому так не доверял, но вообще-то в государствах подобного типа дублирование «тайных полиций» является обычной практикой: одно «око» приглядывает за другим.

Незаменимый

Федор Головин (1650–1706)

Большим человеком в первую половину петровского царствования был еще один человек старшего поколения – Федор Алексеевич Головин.

В отличие от большинства деятелей новой эпохи, вошедших в силу только после нарышкинского переворота, Головин летал довольно высоко и при прежнем режиме. Его ценили и Софья, и оберегатель Василий Голицын. При них Федор Алексеевич совершил важное историческое деяние: ездил на Дальний Восток и заключил там в 1689 году первый русско-китайский договор, определивший границу между двумя странами. Поездка растянулась на пять лет, так что посол вернулся уже при новой власти и был оценен ею по достоинству – сделан сибирским наместником.

Головин был с давних пор близок к Нарышкиным. Существует предание, что царь Алексей, умирая, поручил нескольким дворянам, включая Федора Алексеевича, беречь младшего сына «яко зеницу ока» и что во время кровавого стрелецкого бунта 1682 года именно Головин увез мальчика из мятежного Кремля в безопасный Троицкий монастырь. По этой ли причине или по какой-то другой, но в 1690-е годы Федор Алексеевич становится одним из ближайших соратников царя. Этот зрелый, опытный муж славился обстоятельностью и дотошностью – качествами, которые Петр очень ценил и мало в ком обнаруживал. Головин отличился во время второго, успешного Азовского похода – не как военачальник, а как генерал-комиссар, глава военного интендантства. Снабжением армии и флота он продолжал ведать и в дальнейшем, но все время получал новые должности. В ранние годы правления Петр, сам хватавшийся за сто разных дел, точно так же поручал надежным помощникам сегодня одно, завтра другое – в зависимости от требования момента. Идея о том, что каждым видом деятельности должен заниматься специалист, сформируется позднее, по мере усложнения государственного аппарата.

После Азова царь увлекся затеей с большим европейским посольством и отобрал для него самых компетентных и лично приятных ему людей. Головин занял в этой мощной экспедиции весьма видное место: второго (после Лефорта) «великого посла»; третьим был лучший из московских дипломатов дьяк Возницын. Каждый из них имел свой круг обязанностей. Лефорт по большей части представительствовал и демонстрировал «европейскость» новой России, Возницын занимался повседневной дипломатической работой, а на Федоре Алексеевиче лежала организация всего громоздкого предприятия, найм иностранцев на службу и закупка необходимого военного снаряжения.

Федор Алексеевич Головин. П. Шенк-Старший

Но за время путешествия Головин научился разбираться в европейской политике, поднаторел в западных обычаях («решпекте») и даже, пишут, стал охотно «пресыщаться устрицами». Кроме того – и это наверняка особенно понравилось царю, – он переоделся в европейское платье, нацепил парик и первым из русских бояр сбрил бороду. Когда весть об этом дошла до Москвы, многие, включая князь-кесаря Ромодановского, осудили Федора Алексеевича за «безумство», но скоро им самим пришлось расстаться с бородами, так что Головин оказался дальновиднее.

После возвращения в Москву звезда Головина поднимается еще выше. На него обрушивается поток царских милостей. Он становится первым кавалером высшего российского ордена Андрея Первозванного, генерал-адмиралом флота, главой внешнеполитического ведомства («президентом посольских дел», именовали его и канцлером), а заодно возглавляет еще полдюжины приказов, Монетный двор, Оружейную палату и так далее. Иностранные дипломаты не очень хорошо понимают, что такое Ромодановский, в европейской практике аналогий должности «князь-кесаря» нет, а с Головиным проще – в реляциях его обычно именуют «первым министром».

Еще в Вене Федор Алексеевич получает графское достоинство (от австрийского императора и, по-видимому, за деньги). Можно сказать, что это он и Меншиков, первые графы, ввели моду на диковинный для русского уха титул.

В 1700 году главной государственной задачей становится подготовка к войне с Швецией, и это многотрудное дело тоже поручается Головину. Он снаряжает и собирает армию, а затем и возглавляет ее в качестве первого российского генерал-фельдмаршала.

Именно Федор Алексеевич приводит к Нарве это сырое войско. Но у фельдмаршала боевого опыта не больше, чем у его наскоро мобилизованных солдат. Это отлично понимает и Петр, который накануне сражения передает командование герцогу де Круи, а сам поспешно покидает свою обреченную армию. Из лагеря царь забирает с собой только тех, без кого обходиться не может. Таковых двое: Меншиков и Головин.

После Нарвской катастрофы главная работа Федора Алексеевича – дипломатическая: восстановление разваливающегося антишведского альянса. Карл увяз в Польше, и нужно продержать его там как можно дольше, уговаривая и подкупая ненадежного Августа.

В 1706 году Карл наконец поворачивает на восток. Кажется, что настал час решающего столкновения с грозным противником. Петр с армией находится на Украине и отступает, лихорадочно собирая все лучшие силы.

Срочно вызывает он и Головина, который в это время вел переговоры о союзе с Пруссией. Но канцлер до ставки не доехал. В дороге он заболел и 2 августа скончался в городке Глухов.

«Сея недели господин адмирал и друг наш от сего света посечен смертию в Глухове», – сообщает в письме царь, подписавшись «печали исполненный Петр».

После смерти Федора Головина, совмещавшего высшие должности в армии, флоте и Посольском приказе, в правительстве произойдет перераспределение обязанностей. Оказалось, что в государстве нет человека, способного ведать одновременно тремя важнейшими областями, поэтому головинские «портфели» были поделены. Военное ведомство оказалось в ведении сразу нескольких сановников, иностранные дела принял Гавриил Головкин, морские – Федор Апраксин.

Сухопутный адмирал

Федор Апраксин (1661–1728)

Федор Матвеевич Апраксин вышел на первые роли лишь после кончины Головина, хотя с самого начала своей придворной карьеры входил в ближний петровский круг. Это был родной брат царицы Марфы, последней и кратковременной, всего на два месяца, жены царя Федора, то есть по свойству Петр приходился Апраксину племянником. Несмотря на то что родственная связь с правительницей Софьей у Апраксина была еще ближе (та ведь, как и покойный царь, считалась «из Милославских»), молодой человек пристал к «нарышкинскому» двору и состоял при маленьком Петре комнатным стольником. Они вместе играли в «потешных солдат», вместе строили «потешный флот», а когда в 1693 году Петр увидел в Архангельске настоящие корабли и заболел морем на всю жизнь, он назначает своего друга архангельским воеводой, поручает строить первое русское судно. В письмах этого времени царь называет Апраксина «мейн герр губернатор Архангел». Федор Матвеевич и в дальнейшем останется одним из основных корреспондентов Петра.

Большинство последующих назначений Апраксина были так или иначе связаны с военно-морским ведомством.

Он руководил воронежскими верфями, а после взятия Азова стал тамошним губернатором – с тем чтобы создать будущий черноморский флот. Как известно, флот построили, но он не пригодился, а после неудачной войны 1711 года пришлось срыть и все приморские крепости. Однако Апраксин без дела не остался. Еще с 1700 года он возглавлял Адмиралтейский приказ и основное время находился не в Азове, а на Балтике, где тоже строил корабли и порты.

В 1707 году он сделан адмиралом. Теперь Федору Матвеевичу приходится много воевать. В качестве военачальника (правда, армейского) он оказывается совсем неплох. В самое тяжелое для России время, в 1708 году, когда центр войны переместился в Белоруссию, шведы предприняли отвлекающий маневр: корпус финляндского губернатора Либекера нанес удар по Петербургу. Король Карл знал, как дорого Петру это его детище, и расчет строился на том, что царь перебросит на север часть своих сил. Русскими войсками на этом театре военных действий командовал Апраксин. Несмотря на преимущество в численности, он долго избегал сражения, изматывая шведов мелкими стычками. Оставшись без провианта, Либекер был вынужден отступать. Тут Апраксин наконец ударил по ослабевшему противнику и изрядно его потрепал. Петербург был спасен.

В 1709 году Федор Матвеевич получил чин генерал-адмирала и титул графа – не австрийского, а российского, что тогда котировалось выше. Графское достоинство в это время вообще ценилось гораздо больше, чем княжеское, потому что князей на Руси были сотни, в том числе множество захудалых, а графов – единицы, и каждый находился в особой милости у государя.

Еще раз Апраксин отличился в 1710 году при взятии Выборга, где генерал-адмирал номинально командовал осадным корпусом, хотя все решения принимал лично Петр. Тем не менее после капитуляции крепости Федор Матвеевич получил орден Андрея Первозванного, еще один знак принадлежности к самому высшему разряду государственных людей.

Управляя военными силами по всему побережью Финского залива, Апраксин продолжал строить корабли (в основном гребные, которыми русские пока управляли лучше, чем парусниками) и в 1712–1713 году занял почти всю Финляндию, совмещая сухопутные и морские операции, но сражаясь с шведами только на суше.

К этому времени Федор Матвеевич занимался флотскими делами уже двадцать лет, но еще не побывал ни в одном морском бою, заслужив обидное прозвище «сухопутного адмирала». Он действительно был скорее администратором, чем флотоводцем. В 1714 году при Гангуте эскадра под общим командованием Апраксина, правда, одержала победу над шведским флотом, но тоже на «сухопутный манер» – абордажем и штыками. С этого времени генерал-адмирал начинает водить корабли в морские походы по Балтике, плавает к шведским берегам, высаживает десанты на острове Готланд и близ Стокгольма, но Гангут так и останется его единственной морской победой.

На Апраксина все время сыплются новые чины. С 1718 года он – президент Адмиралтейской коллегии плюс к тому Ревельский губернатор, затем еще и командующий Балтийским (собственно, единственным тогда) флотом. Во время Персидского похода 1722 года Федор Матвеевич руководит и морскими операциями на Каспии, но там сражаться было не с кем, и флот занимался лишь транспортировкой войск и провианта.

Личные таланты этого виднейшего деятеля петровской эпохи, кажется, не вполне соответствовали его головокружительной карьере. Апраксин не обладал сильным характером, часто бывал нерешителен и плохо контролировал своих подчиненных, за что неоднократно попадал под следствие. Его несколько раз штрафовали, понуждая возвращать средства в казну, а в 1718 году по суду даже приговорили к конфискации имущества и наград, но царь пожалел своего любимца.

Ф.М. Апраксин. Неизвестный художник. XIX в.

Именно этим, царской привязанностью, в первую очередь, по-видимому, объяснялась прочность апраксинского положения. Петр мало кого любил так, как этого своего старинного друга. В письмах к нему подчас читается неподдельная, очень редкая для государя нежность. «Пожалуй, государь Федор Матвеевич, не сокруши себя в такой печали», – утешает он овдовевшего Апраксина. В другой раз пишет: «Пожалуй, побереги себя, воистину ты надобен». Даже – совсем уже нетипично – ставит здоровье адмирала выше интересов дела: «Не езди, подлинно погубишь себя, – отговаривает царь хворающего дядю от поездки в Москву. – Конечно, дай покой, и когда доктор совершенно безопасно увидит, тогда поезжай».

Федор Матвеевич был силен еще и своим несметным богатством, доставшимся ему при не вполне тривиальных обстоятельствах.

В 1715 году скончалась его сестра царица Марфа, которой от покойного мужа, царя Федора, осталось огромное состояние. Детей у нее не было и не могло быть, поскольку смертельно больной государь, женившийся совсем незадолго до кончины, не успел, как говорилось в прежние времена, «вступить в права супружества», а впоследствии вдова славилась безупречной нравственностью. Известный знаток старины (и собиратель всяческих скандальных историй) князь Петр Долгорукий в своих «Записках» сообщает, что царь вздумал лично проверить, действительно ли его невестка была столь целомудренна. Он якобы лично произвел осмотр мертвого тела и, убедившись, что Марфа умерла девицей, расчувствовался – передал все ее имущество брату. Правдив этот неприятный анекдот или нет, неизвестно (при знаменитой петровской бесцеремонности и любви к анатомии всё возможно), но так или иначе в 1725 году после смерти царственного племянника Федор Апраксин оказался среди самых влиятельных и богатых людей империи, от которых теперь зависела ее дальнейшая судьба.

Герой «Малой войны»

Борис Шереметев (1652–1719)

Борис Петрович Шереметев принадлежал к одному из шестнадцати «великих» родов, представители которых по местническим привилегиям имели право на боярский чин, и достиг этого высшего старомосковского отличия уже к тридцати годам. При Василии Голицыне он выполнял поручения большой важности – участвовал в переговорах с Польшей о «Вечном мире» и потом был послом в Польше, но со сменой власти надолго ушел в тень и впоследствии поднялся уже на ином, не дипломатическом поприще.

Он не входил в число царских приятелей; будучи человеком тихим и набожным, не участвовал в безобразиях Всешутейшего Собора и даже – редкая привилегия – был освобожден от обязанности осушать Кубок Большого Орла. Этого своего соратника Петр не столько любил, сколько ценил. И было за что. В самый тяжелый период Северной войны, когда русская армия еще только училась боевой науке, Борис Петрович оказался самым способным учеником. Его нельзя назвать выдающимся полководцем, но это был лучший боевой генерал, каким страна располагала в то время.

Вероятно, оно и к лучшему, что посольская карьера Шереметева оказалась недолгой. Это был человек не мира, а войны. В 27 лет он стал товарищем воеводы «большого полка», а затем получил и самостоятельное командование на южном, степном рубеже страны, сражался с турками.

Туда же Борис Петрович вернулся после того, как перестал быть послом. В первой половине 1690-х годов он служил белгородским воеводой, отражая набеги крымских хищников. Как военачальник, хорошо знающий эти края, Шереметев во время первого Азовского похода получил задание возглавить вспомогательный днепровский фронт, задачи которого были сугубо демонстративные: изобразить, будто главные силы идут на Крым. Войско у Бориса Петровича было большое (25 тысяч дворянского ополчения и стрельцов плюс 35 тысяч казаков гетмана Мазепы), но все лучшие части царь забрал с собой. Тем не менее Шереметев со своим пестрым воинством повоевал много лучше, чем Петр с полками нового строя. Те ушли от Азова несолоно хлебавши, а боярин взял четыре турецких крепости.

С этого момента государь и начинает отличать Бориса Петровича, хотя по-прежнему поручает ему командовать только соединениями, воюющими по старинке. Во время нарвской кампании 1700 года Шереметев начальствует над дворянской поместной конницей, которая демонстрирует совершенную неспособность противостоять дисциплинированному, хорошо обученному шведскому войску и в панике бежит после первого же натиска. Зато командир благополучно уводит ее из нарвской западни. Возможно, именно поэтому царь и назначает Бориса Петровича командующим всеми уцелевшими после катастрофы силами.

Упорная, изнурительная «малая война» 1701–1704 годов – звездный час Шереметева. Он не только удерживает шведов, но и начинает наносить по ним все более чувствительные удары, имея в своем распоряжении пока еще малоопытную армию, которая под его руководством дерется все лучше и лучше.

Борис Петрович был очень осторожен, избегал лишнего риска и вступал в сражение, только если обладал серьезным превосходством над противником. Через год после Нарвской конфузии, имея шестикратное численное преимущество, он наконец сошелся с Шлиппенбахом под Дерптом, при Эрестфере, и одержал победу. В стратегическом отношении она была скромной, но Борис Петрович доказал, что русские могут бить «богов войны» шведов и даже брать их в плен. Царь был вне себя от счастья и осыпал триумфатора наградами: дал чин генерал-фельдмаршала и орден Андрея Первозванного.

В 1702 году Шереметев вновь дрался с Шлиппенбахом при Гуммельсгофе, уже всего лишь с трехкратным перевесом, и опять взял верх.

Однако главным достижением фельдмаршала были не победы в поле, а стратегия, которой он придерживался. Борис Петрович чередовал опустошительные рейды на вражескую территорию с постепенным «ползучим» наступлением, в ходе которого занимал все новые и новые опорные пункты. Так он прибрал к рукам всю Ингерманландию, взяв крепости Мариенбург (где в плен к нему попала будущая императрица Екатерина), Ниеншанц, Нотебург. В 1704 году фельдмаршал добрался до Дерпта, но взять большой, сильно укрепленный город не сумел.

Эта неудача сильно повредила Борису Петровичу в глазах государя и стала концом шереметевского взлета. К этому времени Петр уже не очень боялся шведов, ему хотелось повоевать самому. Шереметев с его медлительностью стал царя раздражать. Лично явившись к Дерпту, государь объявил, что осада ведется из рук вон плохо и что фельдмаршал только «туне людей мучил». Штурмом руководил сам Петр, город взял и после этого уже не считал Шереметева единственным и незаменимым.

Б.П. Шереметев. И.П. Аргунов

На время главным человеком в русской армии становится «настоящий полководец», генерал имперской службы Огильви, что ужасно оскорбляет Бориса Петровича. Таких обид было немало и в дальнейшем.

Еще одним ударом по престижу фельдмаршала стало сражение при Гемауэртгофе в Курляндии (июль 1705 года). Борис Петрович изменил своей обычной осторожности и вступил в бой с небольшим преимуществом, да еще атаковал. Левенгаупт, один из лучших шведских генералов, устоял и заставил русских отойти, нанеся им чувствительные потери.

Главный фаворит Меншиков, оказавшийся хорошим кавалерийским начальником, норовит оттеснить стареющего фельдмаршала на второй план. В конце концов Петр делит командование: первому поручает конницу, второму пехоту. Это было довольно странное решение, не способствовавшее согласованным действиям армии.

Из-за плохой координации в июле 1708 года русские понесли серьезное поражение при Головчине – в значительной степени по вине Шереметева, который не привел главные силы на помощь дивизии Репнина.

«Большая война» удавалась фельдмаршалу хуже, чем «малая». Петр назначает его как самого заслуженного русского полководца главнокомандующим и во время Полтавской битвы, и в Прутском походе, но должность эта номинальна, поскольку все решения царь принимает сам. Когда же Борис Петрович получает важное самостоятельное задание – взять Ригу, то застревает под ней на целых 9 месяцев.

Столь же вяло командует он экспедиционным корпусом, отправленным в Германию в 1715 году. Правда, к этому времени Борис Петрович уже был сильно нездоров, мучился водянкой. В 1717 году царь наконец отпустил старого фельдмаршала со службы болеть и умирать дома.

В литературе и кинематографе Шереметева обычно изображают осколком старомосковских времен, нелюбителем иностранцев и иностранщины, этаким тюфяком, у которого наглый Алексашка отбирает прекрасную полонянку Марту. На самом же деле Борис Петрович, судя по некоторым его неординарным поступкам, был личностью весьма яркой.

В 1697 году, будучи уже очень важной персоной и большим военачальником, Шереметев по собственному желанию отправляется в длинное европейское турне – одновременно с царем, но по собственному маршруту. Борису Петровичу было ясно, что за время длительного отсутствия государя никаких военных предприятий не будет, и этот сильно немолодой по тогдашним представлениям человек решил посмотреть мир. Он побывал в Польше, Германии, Австрии, Италии и даже на Мальте, «где пребывают славные в воинстве кавалеры», встречался с королем Августом, с императором Леопольдом, с римским папой и с мальтийским Великим магистром, который посвятил русского вельможу в командоры. За время поездки Борис Петрович проникся европейским духом и по возвращении явился к царю в немецком платье, при шпаге, с мальтийским крестом на груди. Этому боярину насильно брить бороду не пришлось.

В бою Шереметев отличался большой храбростью. Во время несчастной битвы при Гемауэртгофе он был ранен, под Полтавой ему прострелили рубаху, а на Пруте старый фельдмаршал однажды вернулся под турецкий огонь, чтобы спасти отставшего солдата.

Это был человек глубокой и искренней веры. Его европейское путешествие помимо любознательности было вызвано еще и намерением совершить паломничество по святым местам, а после шестидесяти Борис Петрович стал мечтать о том, чтобы удалиться от ратных дел и стать монахом Киево-Печерской лавры. Но когда в 1712 году фельдмаршал обратился с этой просьбой к царю, тот ответил отказом, да еще и заставил давно вдовевшего Бориса Петровича снова жениться. Судя по тому, что в этом браке Шереметев произвел на свет пять детей, идти в монастырь ему действительно было рано.

Борис Петрович надеялся упокоиться в своей любимой Киево-Печерской лавре хотя бы после смерти, но Петр и с мертвым Шереметевым обошелся так же своевольно, как с живым. Царь пренебрег последней волей покойного и велел его торжественно похоронить там, где подобало лежать российскому генерал-фельдмаршалу: на парадном погосте столичной Александро-Невской лавры.

«Прямой старик»

Яков Долгоруков (1639–1720)

Самым пожилым из ранних петровских помощников был князь Яков Федорович Долгоруков. Подобно Апраксину, он состоял при мальчике-царе комнатным стольником, но, как человек зрелый и знатный, скоро получил от царевны Софьи почетное и важное задание: был отправлен послом в очень далекие страны – Францию и Испанию, чтобы склонить их к участию в антитурецком союзе. Задача была заведомо безнадежной, поскольку Франция дружила с султаном, а испанское королевство пребывало в плачевном состоянии, да и дипломат из упрямого, негибкого Долгорукова вышел никудышный – он умудрился разозлить своей спесью даже политесный версальский двор. Яков Федорович в Европе ничего не добился и политическую миссию провалил, так что отличиться перед Софьей Алексеевной у князя не вышло, и все же в карьерном смысле поездка получилась очень удачной. Долгоруков привез младшему царю в подарок астролябию и тем навек завоевал его сердце. Во время противостояния 1689 года Яков Федорович одним из первых перешел в лагерь Нарышкиных и тем окончательно обеспечил свое положение при новом режиме.

Как проверенный и надежный слуга престола, он получил важную должность судьи Московского судного приказа, в 1695 и 1696 годах сопровождал царя в Азовских походах, потом в качестве белгородского воеводы приглядывал за Украиной, а в начале 1700 года, когда началась активная подготовка к большой войне, получил весьма ответственное назначение – возглавил новообразованный Приказ военных дел, который занимался набором, организацией, финансированием и снабжением регулярной армии, то есть ведал самым важным на тот момент направлением государственной деятельности. Генерал-комиссар (так называлась должность главы этого приказа) вместе с генерал-фельдмаршалом составляли высшее командование вооруженных сил страны.

С началом боевых действий князь Яков находился при действующей армии, отвечая за интендантство, и вместе со всем русским генералитетом угодил в нарвскую ловушку. Как старший по должности (герцог де Круи к тому времени уже сдался), он вел переговоры с победителями и согласовывал условия, по которым русские оставляли шведам всю артиллерию и военное имущество в обмен на свободу. Однако генерал-комиссар приказал тайно вывезти из лагеря армейскую казну, и за это разозлившийся Карл оставил всех русских генералов в плену.

Яков Федорович был увезен в Швецию. На этом его служба надолго прерывается. Больше десяти лет он провел в неволе.

Яков Долгоруков. Ш. Лебрен

Петр не забывал своего соратника, слал ему деньги и даже заочно переименовал в генерал-кригскомиссара, но возможность освободить пленных у царя появилась лишь после Полтавы. За Долгорукова царь соглашался отдать прославленного фельдмаршала Реншильда, и в мае 1711 года из Швеции даже отправился корабль, на котором князь Яков и еще четыре десятка пленников должны были проследовать до места размена. Однако переговоры сорвались, и шхуна повернула обратно. Дальнейшие события напоминают приключенческий роман. 72-летний Долгоруков организовал мятеж и завладел кораблем. Вот его собственный рассказ: «…Мы могли капитана и солдат, которые нас провожали, пометать в корабли под палубу и ружье их отнять, и, подняв якорь июня 3 дня, пошли в свой путь и ехали тем морем 120 миль и, не доехав до Стокгольма за 10 миль, поворотили на остров Даго. И шкипер наш и штырман знали пути до Стокгольма, а от Стокгольма чрез Балтийское море они ничего не знали и никогда там не бывали и карт морских с собою не имели; и то море переехали мы без всякого ведения, управляемые древним бедственно-плавающих кормщиком, великим отцем Николаем…»

Кондратий Рылеев век спустя воспел это приключение в поэме «Яков Долгорукий», для пущего героизма превратив скромную шхуну в фрегат:

По возвращении в Россию у Якова Федоровича началась новая жизнь, про которую он, вслед за пушкинским Пименом, мог бы сказать: «На старости я сызнова живу». Бодрый ветеран женился, получил место в недавно созданном Сенате и специально учрежденную должность с невообразимым названием «генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар» (то есть всё тот же начальник армейского интендантства). Но к этому времени военные заботы для страны постепенно перестали быть главными, и Долгоруков больше прославился как глава Ревизион-коллегии, следившей за правильностью государственных доходов и расходов.

Этим кругом обязанностей Яков Федорович и занимался до конца своих дней, заслужив репутацию контролера сурового и честного. Умер он 81 года от роду от «грудной водянки», причем лечением старика занимался лично император (что, возможно, сократило дни больного).

Большая прижизненная и посмертная слава князя объясняется особым положением, которое он обеспечил себе в отношениях с государем. Яков Федорович, не побоявшийся захватить шведский корабль, так же мало страшился и грозного монарха, переча ему и дерзя. Однажды выведенный из терпения Петр даже схватился за шпагу, но Долгоруков спокойно посоветовал ему не пачкать руки, а лучше воспользоваться услугами палача – и царь остыл. Он ценил прямоту в слугах. Нартов передает слова Петра, как-то сказавшего: «Князь Яков в сенате прямой помощник; он судит дельно и мне не потакает, без краснобайства режет прямо правду, не смотря на лицо». У историка В. Татищева есть рассказ о знаменательной беседе между царем и сенатором, состоявшейся в 1717 году. Государь попросил старика «нелицемерно» сравнить свое царствование с царствованием Алексея Михайловича, и Долгоруков якобы дал спокойный, рассудительный ответ: в чем-то лучше преуспел ты, а в чем-то твой отец. Петр не обиделся, а наоборот, расцеловал князя за честность.

Подобных «анекдотов» о придворном бесстрашии Якова Федоровича сохранилось немало. Петр Щебальский, бывший полицмейстер и цензор, ставший историком, описывает умилительный эпизод, когда Долгоруков своей волей остановил исполнение царского приказа о взыскании с крестьян дополнительной подати зерном. Дальше всё по уже знакомому сценарию. Разгневанный царь кидается на ослушника «с поднятой рукой», князь говорит ему «вот грудь моя», после чего следует хэппи-энд: Яков Федорович предлагает взять хлеб не у бедняков, а у вельмож, включая самого себя, и растроганный государь его, разумеется, обнимает.

Еще более знаменита легенда о разорванном царском указе, которую разные авторы излагают по-разному. Суть в том, что Петр издал какое-то несправедливое постановление (то ли отправить и так разоренных крестьян на рытье канала, то ли обложить их дополнительным налогом – неважно), а Долгоруков «по любви его безпредельной к Государю» нехорошую бумагу разодрал. Царь, разумеется, замахнулся на него шпагой. Долгоруков, естественно, воскликнул «вот грудь моя». Потом объяснил, как решить дело, не мучая народ, и был «разцелован».

«Яков Долгорукий, разрывающий царский указ». Скульптор М.И. Козловский. Палка в руке князя – это Факел Истины; под ногами – змея Зла и маска Лицемерия

А.С. Пушкин к этому преданию относился скептически. В своем «Table-talk» он сообщает, что после бурного объяснения князь коленопреклоненно просил у царя прощения, а в стихотворении «Моя родословная» поэт, с гордостью поминая своего предка Федора Пушкина (казненного Петром за участие в заговоре Циклера), противопоставляет ему расчетливую задиристость Долгорукова:

Справедливо ли это суждение, сказать трудно, но верно то, что начиная с павловских времен в России вошел в моду стиль верноподданнического поведения «предан без лести», и легенда о «прямом старике» Долгорукове отлично поддерживала эту традицию. Во всяком случае, место, которое князь Яков занимает в исторической литературе, превосходит его истинные, довольно скромные заслуги.

Надежный исполнитель

Гавриил Головкин (1660–1734)

Потеряв главного помощника Федора Головина, Петр поделил огромный груз обязанностей покойного между несколькими людьми. Внешнеполитическое ведомство досталось другому бывшему комнатному стольнику из Преображенского – Гавриле (или Гавриилу) Головкину.

Ко времени своего взлета, в 1706 году, это был уже весьма немолодой человек, но столь высоких назначений он никогда раньше не получал. Гавриил Иванович был прежде всего царедворцем, очень хорошо знавшим и понимавшим Петра, всегда умевшим ему услужить. Единственное приметное событие его предыдущей карьеры произошло во время переворота 1689 года, когда Головкин был царским постельничьим, то есть среди прочего отвечал за безопасность государя. В страшную ночь 8 августа, когда в Преображенском испугались нападения стрельцов и юный Петр сбежал из дворца в одном исподнем, Головкин сопровождал царя до Троицы. Правда, с ними был еще и какой-то «карла», разделивший с постельничьим сомнительную славу царского «спасения».

Впоследствии Гаврила участвовал в оргиях Всепьянейшего Собора, не занимая и там видных потешных должностей, зато считался царским приятелем и, судя по сохранившейся переписке, общался с государем в том особом шутовско-развязном тоне, который дозволялся только самым близким собутыльникам: «В письме ваша милость напомянул о болезни моей, подагре, будто начало свое оная восприяла от излишества венусовой утехи: о чем я подлинно доношу, что та болезнь случилась мне от многопьянства». При этом он мог назвать царя «мой асударь каптейн», а подписаться попросту «Ганька».

Головкин почти все время находился при царе, был работоспособен и исполнителен, добросовестно выполнял все поручения, а главное – отлично умел угадывать царские желания, чем в конце концов и заслужил высокую должность. Правда, поначалу ему не дали звучного канцлерского титула, вакантного после смерти Федора Головина, а всего лишь сделали главой Посольского приказа, но это стало началом очень большой карьеры.

Гавриил Иванович был чрезвычайно ловок в околовластном маневрировании. Он благополучно пролавирует меж рифов четырех царствований, оказавшись главным придворным долгожителем этой бурной и опасной эпохи. Его дворцовая ловкость нашла свое применение и во внешнеполитических делах, хотя в подчинении у Головкина находились дипломаты куда более искусные – Шафиров и Толстой. Они интриговали против своего начальника, надеясь занять его место, но в аппаратных играх им было далеко до Гавриила Ивановича, прекрасно умевшего присваивать себе заслуги подчиненных и сваливать на них свои ошибки. Главный, совершенно безошибочный принцип, которым всегда руководствовался Головкин, – угадать истинные намерения государя и затем строго им следовать. Эта тактика сделала Гавриила Ивановича совершенно непотопляемым и позволила ему со временем одолеть всех врагов. Даже там, где усилия не давали результата (например, при попытках посадить на польский престол российского ставленника) или приводили к катастрофе, всякий раз оказывалось, что Головкин всего лишь исполнял волю монарха.

Под «катастрофой» имеется в виду неудачное вмешательство Головкина в малороссийские дела. В 1708 году он получил от царя задание разобраться в деле о доносе Кочубея и Искры на Мазепу, которого ближайшие соратники обвиняли в измене. Гавриилу Ивановичу было ясно, что Петр гетману доверяет и желает его оправдания, поэтому следствие проводилось очень просто: информантов подвергли пытке и заставили отказаться от показаний. В апреле Головкин, добившись желаемого, пишет государю: «Понеже Кочубей зело стар и дряхл безмерно, того ради мы его более пытать опасались, чтоб прежде времени не издох»; в июле обоих московских сторонников предают казни; Мазепа спокойно продолжает сношения со шведами и три месяца спустя переходит на их сторону. Никакой ответственности за такое «расследование» Гавриил Иванович не понес. Напротив, он возносится всё выше и выше.

В 1707 году он становится имперским графом, в 1709-м – российским, а сразу после Полтавы наконец удостаивается канцлерского звания, в прежние времена неформального, а теперь официально утвержденного.

Все демарши отечественной дипломатии, очень активной в это время, осуществлялись под присмотром Головкина – именно под присмотром, а не под руководством, поскольку внешнюю политику государства направлял лично Петр.

К концу Северной войны Гавриил Иванович достиг такого влияния, что выговорил себе почетную и выгодную миссию просить Петра по случаю Ништадтского мира принять титул Отца Отечества и императора всероссийского. В пышной речи, которую Головкин зачитал от имени Сената и народа, звучали те самые слова, которые царь больше всего желал слышать: «Токмо единые вашими неусыпными трудами и руковождением мы, ваши верные подданные, из тьмы неведения на феатр славы всего света и тако рещи из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены».

Г.И. Головкин. И.Н. Никитин

Наградой за усердную и благоразумную службу Гавриилу Ивановичу были не только чины, но громадное богатство. Как и большинство современников, канцлер был нечист на руку. В 1713 году Петр поручил надежному помощнику важнейшее для пустой казны дело – искоренить коррупцию в подрядном деле. Это было задание, с которым Головкин не справился, да и не мог справиться – у него самого рыло было в пуху.

К концу жизни Гавриил Иванович владел 25 тысячами крепостных, а в столице ему принадлежал весь Каменный остров. Притом Головкин слыл чудовищным скрягой. Голштинец Берхгольц пишет: «Одет он всегда как нельзя хуже: большею частью на нем бывает старомодный коричневый кафтан. О скупости его можно бы много рассказать; меня уверяли, что если он не превосходит «Скупого» во французской комедии, то по крайней мере и не уступает ему». Побывав во дворце у Гавриила Ивановича, Берхгольц поразился тому, что главным украшением парадной залы там был повешенный на стену парик, который хозяин никогда не надевал, чтоб не истрепать.

Обычно историки оценивают Головкина как государственного деятеля не слишком высоко, считая его всего лишь исполнителем, а К. Валишевский даже называет канцлера «декоративным ничтожеством», однако этот умный человек вел себя тихо и безынициативно только потому, что при властном, во все вмешивавшемся царе это была самая надежная тактика. Когда Петра не станет, Гавриил Иванович покажет себя по-иному.

Царский спаситель

Петр Шафиров (1669–1739)

Заместитель Головкина подканцлер Петр Павлович Шафиров имел не меньше веса в дипломатических делах, чем его начальник, и уж во всяком случае сыграл более значительную роль в истории.

Это был выскочка, пробившийся на самую вершину государственной лестницы за счет дарований и удачи, – как Меншиков или Ягужинский. По происхождению Шафиров был евреем. Его предки жили в литовском Смоленске и попали в московское подданство, когда этот город был отвоеван войсками царя Алексея, то есть в 1654 году. Отец будущего вельможи в детстве звался Шая, но семья приняла православие, и мальчик получил уже христианское имя – Павел. Впоследствии подканцлер будет говорить, что его фамилия происходит от слова «сапфир», но скорее всего это распространенная ашкеназская фамилия Шапиро.

Чем Петр Павлович занимался в ранней юности, неизвестно. По одной версии, скучной, его отец служил переводчиком в Посольском приказе и пристроил туда же сына. По другой, более интересной, царь Петр, прогуливаясь по московским торговым рядам, случайно разговорился с молодым «сидельцем» (приказчиком), «узнал его разум» и велел идти на службу толмачом, ибо юноша оказался сведущ в нескольких иностранных языках. Так или иначе, с 1691 года в Посольском приказе числится переводчик Петр Шафиров (упоминаний о службе его отца в документах нет). Работал он вначале только с немецким языком, который, вероятнее всего, знал по близости к идишу, но впоследствии выучился латыни, польскому, французскому и итальянскому – это был человек больших способностей.

Первое упоминание о «крещеном еврее», которого держит при себе русский царь, относится к европейскому путешествию Петра. Должно быть, к этому времени государь уже ценил и отличал Шафирова, потому что взял его с собой, когда после известия о стрелецком восстании кинулся в Россию с очень небольшой свитой. Петр Павлович наверняка присутствовал на первой встрече царя с польским королем, когда зарождался будущий антишведский альянс, и потом участвовал в дальнейших переговорах по оформлению этого военного союза. Он становится важным сотрудником (тайным секретарем) при главе внешнеполитического ведомства Федоре Головине, а в 1706 году, когда Посольский приказ достается Гавриле Головкину – его заместителем, а по сути дела, вследствие чрезмерной осторожности начальника, фактическим руководителем российской дипломатии.

Шафиров – участник всех внешнеполитических деяний этого периода, но выполняет и немало особых поручений. Он хорошо освоил специальность «династического свата»: в 1710 году заключил первый брачный договор между русской царевной (Анной Иоанновной) и европейским принцем (Фридрихом-Вильгельмом Курляндским), в результате чего стратегически важное герцогство стало российским протекторатом; шесть лет спустя Петр Павлович сосватает за мекленбургского герцога другую царевну, Екатерину Иоанновну.

Когда после Полтавской виктории государь щедро награждал своих лучших слуг, Шафиров получил чин подканцлера и тайного советника, а в следующем году новый для России титул барона.

В 1711 году подканцлер сопровождал царя в Прутском походе, где и совершил свое главное историческое деяние. Когда Петр по излишней самоуверенности угодил со всей армией в совершенно безвыходную ситуацию, блокированный огромным турецким войском, казалось, что всё пропало. «Господа Сенат! Сим извещаю вас, что я со своим войском без вины или погрешностей со стороны нашей… в четырехкраты сильнейшею турецкой силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и что я без особливыя Божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения или что я впаду в турецкий плен», – в отчаянии писал Петр. Его опрометчивость могла стоить России всех ее трудных завоеваний. Отправляя хитроумного подканцлера просить у визиря мира, павший духом царь позволил ему соглашаться на любые условия, вплоть до передачи шведам Прибалтики и даже Пскова, лишь бы избежать «шклавства» (неволи).

Шафиров совершил невозможное. То ли взяткой, то ли одним только дипломатическим искусством он выговорил у Мехмет-паши свободный пропуск и для царя, и для его армии – в обмен всего лишь на Азов. Петр не верил такому счастью и по возвращении отметил свое спасение как великую победу.

П.П. Шафиров. Неизвестный художник. XVIII в.

Истинный спаситель царя и державы должен был остаться заложником у турок и провел там два с половиной года – очень непростых, потому что при всяком обострении отношений султан имел обыкновение заточать русских уполномоченных в тюрьму. В конце концов, подкупив чуть не половину османских министров и даже мать султана, подканцлер добился от Константинополя мирного договора, тем самым надолго обезопасив южную границу России. Ко времени возвращения Шафирова царь уже подзабыл или не хотел вспоминать Прутскую катастрофу, и Петр Павлович никакой особенной награды за свое кудесничество не получил – более того, дальнейшая судьба подканцлера позволяет предположить, что государь стал его недолюбливать.

Служил Шафиров по-прежнему успешно: вел переговоры, заключал договора, плел дипломатические интриги. Обнаружилось у него и еще одно дарование – публициста. Он издал несколько книг, в которых прославлял царя и Россию. Сочинения эти предназначались главным образом для европейских читателей.

По своей привычке взваливать на всякого толкового помощника как можно больше дел, Петр поручил Шафирову привести в порядок почту. Подканцлер стал по совместительству генерал-почт-директором, и действительно связь заработала много лучше. Между главными городами были организованы почтовые тракты, по которым корреспонденция теперь доставлялась не от случая к случаю, а регулярно (например, из столицы в столицу дважды в неделю, а в Сибирь раз в месяц).

Петр Павлович становился все более важной персоной: получил место в Сенате, орден Андрея Первозванного, чин действительного тайного советника (второй по Табелю о рангах). Он разбогател, держал в Петербурге богатый и гостеприимный дом. Но положение его не было прочным. Отчасти Шафиров был виноват в этом сам. Услужливый и обходительный в ранние годы, теперь он преисполнился сознания собственного величия, стал заносчив и нажил себе влиятельных врагов, первым из которых был его непосредственный начальник канцлер Головкин. В 1723 году Шафиров поссорился и с Меншиковым, что было совсем уже рискованно.

Когда царь находился в Персидском походе, сенатские недоброжелатели обвинили Шафирова в мелких нарушениях и затеяли по этому поводу разбирательство. Вспыльчивый подканцлер пришел в ярость, причем даже замахнулся шпагой на обер-прокурора, государево «око». Пустяковое вроде бы дело было представлено Петру как вопиющее нарушение приличий, оскорбление его величества и Сената. Жалобщики отлично знали, какое значение царь придает престижу власти и как гневается на всякое нарушение регламента.

Царь издал закон о строгом наказании всех, кто нарушает правила поведения в казенных присутствиях, а скандалиста велел предать суду, и тут уж враги отыгрались на Шафирове сполна. Он был не только лишен чинов и имущества, но приговорен к смертной казни. Учитывая огромные заслуги подканцлера и легкость, с которой Петр прощал близких соратников за куда более тяжелые преступления, трудно объяснить суровость кары чем-то кроме неприязни царя (на ней наверняка и строился расчет шафировских противников).

В день казни бывшего барона положили головой на плаху, но палач ударил топором мимо. В последнюю минуту Петр заменил смерть ссылкой. Тучному старику стало плохо, врач сделал ему кровопускание, и Шафиров сказал, что лучше бы кровь ему пустили топором, потому что «жизнь его все равно истекла».

Но жизнь Петра Павловича еще не истекла. Он поживет ссыльным в Новгороде, на не таком уж нищенском месячном пособии в десять рублей (тогдашнее жалованье среднего чиновника) до смерти Петра, а потом еще вернется.

Мастер темных дел

Петр Толстой (1645–1729)

Еще одним полезным, но не любимым помощником государя был Петр Андреевич Толстой, родоначальник всех последующих ветвей этого важного для российской истории и культуры рода.

В семнадцатом веке это было не слишком знатное дворянское семейство, которое несколько выдвинулось благодаря неближнему родству с Милославскими и Апраксиными. Петр Андреевич начинал с ратной службы, в 1660-е годы воевал с турками под Чигириным, а в 1682 году, когда Марфа Апраксина стала царицей, он получил придворный чин стольника и оказался вовлечен в борьбу за власть. Иван Милославский приходился Толстому дядей, и пронырливый стольник (прозвище у него было Шарпенок, от слова «шарпать» – мародерствовать) будоражил стрельцов, поднимая их против Нарышкиных. Ошибка дорого обошлась «мародеру» – Петр Алексеевич, травмированный детскими переживаниями, потом никогда ему этого не забудет. По рассказу Нартова, много лет спустя, когда Толстой уже неоднократно доказал свою полезность, царь однажды стукнул его по темени и сказал: «Эта голова ходила прежде за иною головою, повисла – боюсь, чтоб не свалилась с плеч». Хитрая голова Толстого, кажется, вообще не давала государю покоя. В другой раз он выразился еще определенней: «Ах, голова, кабы ты не была так умна, давно б я велел тебя отрубить».

Будучи человеком смышленным, Петр Андреевич вовремя перебежал в нарышкинский лагерь, чему способствовал его родственник Федор Апраксин, но это всего лишь уберегло стольника от опалы после падения Софьи. Дороги наверх Толстому не было. При новой власти он попадает воеводой в захолустный Устюг и лишь в 1693 году по счастливому стечению обстоятельств (Петр ехал мимо в Архангельск) снова попадается на глаза царю. Должно быть, воевода сумел чем-то потрафить Петру, потому что вскоре он оказывается уже близ государя, в скромнейшем чине прапорщика – это в пятьдесят-то лет. Но в те времена служба на мелкой должности близ монарха ценилась больше, чем воеводство в глуши.

Толстой очень старается, даже получает поощрение за какие-то успехи во время второго Азовского похода, но карьера все равно не складывается. Тогда он совершает неординарный поступок. Зная, как царь поощряет людей, готовых учиться за границей, пожилой Петр Андреевич едет волонтером в Италию, где старательно обучается морскому делу, столь любимому государем.

Заручившись всеми возможными дипломами и свидетельствами, он возвращается в Москву, и царь наконец оценивает такое усердие. Моряки ему, конечно, нужны, но еще острее потребность в умных людях с опытом зарубежной жизни, да и стар Толстой для корабельной службы.

В 1702 году Петра Андреевича отправляют посланником в турецкий Адрианополь, где находился двор Мустафы II. Идет тяжелая война с Швецией, и резидент в Турции – очень важная должность. Нужно знать, следует ли опасаться нападения Порты, понимать расклад политических сил в султанском правительстве, состояние османской армии и флота. Толстой не только справляется со всеми этими задачами, но и достигает гораздо большего: он становится активным игроком в турецкой политике, интригуя против врагов России и помогая ее сторонникам. Он вербует шпионов и обзаводится «агентами влияния», раздает взятки – вообще чувствует себя как рыба в воде. Его отчеты царю деловиты и точны: «…Визирь нынешний глуп; денежной у них казны ныне малое число в сборе, а когда позовет нужда, могут собрать скоро, потому что без милосердия грабят подданных своих христиан….Ничто такого страха им не наносит, как морской твой флот; слух между ними пронесся, что у Архангельска сделано 70 кораблей великих, и чают, что, когда понадобится, корабли эти из океана войдут в Средиземное море и могут подплыть под Константинополь». (Обратим внимание, что Азовского флота турки не боятся.) Толстому удается даже, действуя через султаншу, сместить главу турецкого правительства на своего доброжелателя.

Служба эта тяжела и опасна – Толстому приходится не раз, иногда подолгу, сидеть в темнице. Хуже всего, что на таком отдалении от царского двора карьеры не сделаешь, и Петр Андреевич все время просится домой, но государю он полезней в Турции.

Только в 1713 году, после того как Шафиров заключает с султаном прочный мир, Петр Андреевич наконец попадает в Петербург. Ему уже 68 лет, в те времена это глубокая старость, но главный взлет Толстого впереди.

Он ведает внешней политикой, но на третьих ролях, после Головкина и Шафирова, выполняя разные дипломатические поручения. Одно из них – сопровождать царя в большом европейском турне 1716 года. Как раз в это время приходит тревожная весть о том, что наследник Алексей сбежал в австрийские владения и нашел убежище в Неаполе. Поскольку Толстой двадцать лет назад бывал в этом городе и знает итальянский, Петр дает дипломату трудновыполнимое поручение огромной государственной важности – вернуть царевича в Россию.

П.А. Толстой. И. Таннауэр

Толстой является к Алексею в сопровождении страшного человека Александра Румянцева, гвардейского капитана, прославившегося тем, что незадолго перед тем он похитил в Гамбурге злейшего врага России, мазепинского племянника и преемника Андрея Войнаровского. Люди Румянцева царевича и выследили. Петр Андреевич с беглецом ласков, капитан грозно молчалив – на слабохарактерного Алексея это сочетание действует лучше всего. Главным же орудием Толстого становится завербованная им Евфросинья, беременная любовница царевича.

Всего за восемь дней такой психологической обработки Петр Андреевич склоняет эмигранта к возвращению на родину. Обещает ему полное прощение, мирную жизнь с Евфросиньей, всё, что угодно, – лишь бы «огчаети [изловить] зверя».

Только теперь государь оценивает дарования Толстого в полной мере и находит для них самое уместное применение. Петр Андреевич возглавляет новое учреждение, Тайную канцелярию. Она должна вести дело Алексея, чтобы обезвредить и покарать всех, кто был причастен к бегству. Полномочия Толстого столь велики, что ему разрешается истязать царевича – и того подвергают пытке шесть дней подряд, выколотив все нужные признания, в том числе похожие на самооговор.

Но и когда дело окончено, Тайная канцелярия свою работу не прекращает, она превращается в постоянное учреждение, занимающееся расследованиями по личному указанию монарха. Петр Андреевич еженедельно бывает у царя с докладами. Тогда-то он и сделался истинно влиятельной фигурой. Чины и должности сыпались на него, как из рога изобилия: он стал сенатором, действительным статским советником, да еще и возглавил Коммерц-коллегию, то есть получил под свой контроль всю внешнюю торговлю.

Дальновиднее всего Толстой поступил, постаравшись войти в фавор к Екатерине. Во время Персидского похода, состоя при царской канцелярии, он развлекал скучающую государыню занимательными рассказами и очень ей понравился. Когда в 1724 году она короновалась императрицей, управление торжественной церемонией было доверено Толстому. В новом качестве Екатерина получила право раздавать титулы – и сразу пожаловала Петра Андреевича графом.

Когда царь скончался, милость императрицы сделала графа Толстого одной из самых сильных фигур в правительстве.

Ловкий человек

Андрей Остерман (1686–1747)

При всей любви к иностранцам царь после Лефорта очень мало кого из них допускал на высшие должности в государстве, стремясь к тому, чтобы те доставались исконным российским подданным. Во второй половине петровского правления на самых верхних ступеньках власти находился, пожалуй, только один чужеземец, достигший этого положения благодаря особенным заслугам. Звали этого человека Генрих-Иоганн Остерман, по происхождению он был вестфалец, пасторский сын из Бохума.

В Россию он попал, спасаясь от казни. Шестнадцати лет, учась в Иенском университете, Остерман в припадке пьяного буйства заколол шпагой другого студента и был вынужден бежать. Впоследствии характер Генриха-Иоганна изменится до неузнаваемости, так что невозможно будет вообразить этого расчетливого, холодного человека буянящим. Своим девизом он выберет слова «Nec sol nec frigora mutant» – «Ни жар, ни хлад не изменяют».

Пожив какое-то время в Голландии, беглец нанялся на мелкую должность (то ли подштурманом, то ли помощником рулевого) к вице-адмиралу Корнелиусу Крюйсу, нанимавшему людей на царскую службу. В далекую Россию юноша скорее всего отправился из-за того, что там жил его старший брат, работавший учителем у царских племянниц.

Крюйс взял бывшего студента в личные секретари, но, оказавшись в России, Генрих-Иоганн быстро понял, что в этой стране перед толковым европейцем открываются широкие возможности. Он очень быстро выучил язык и скоро уже был переводчиком Посольского приказа. Русским он овладел настолько блестяще, что, согласно преданию, обратил на себя внимание самого государя: якобы тот однажды спросил, кто это так искусно составил какой-то документ, и, узнав, что молодой немец, всего два года назад приехавший из-за границы, взял Остермана в свою походную канцелярию.

Генрих-Иоганн превращается в Андрея Ивановича, понемногу делает карьеру в Посольском приказе, выполняя все более ответственные задания. Известно, что в 1711 году он помогал Шафирову заключить Прутский договор с турками, был с дипломатическими миссиями у саксонского, датского и прусского королей, ездил в Гаагу и Париж. Чины у него были средние: тайный секретарь, затем канцелярский советник, но он так дельно и умно исполнял все поручения, что в 1718 году царь доверяет ему представлять Россию на мирных переговорах с Швецией. Там, на Аландском конгрессе, Остерман уступает по статусу генерал-фельдцейхмейстеру Якову Брюсу, но из-за своей инициативности и ловкости, в особенности же благодаря толковым докладным запискам он скоро становится главным переговорщиком. Представленный царю меморандум со скромным названием «партикулярное малоумное мнение» предлагает безошибочную стратегию: тянуть время, продолжая изнурять разоренную Швецию военными действиями. «Надобно и то принять в соображение, – хладнокровно пишет Остерман, – что король шведский по его отважным поступкам когда-нибудь или убит будет, или, скача верхом, шею сломит», а тот, кто унаследует Карлу, неважно сестра или голштинский принц, окажется более склонен к миру.

Очень скоро, в декабре того же года, пророчество Андрея Ивановича сбылось: король Карл отправился в мир иной. Королева Ульрика попыталась изобразить воинственность, но Остерман советовал не принимать это всерьез. «Швеция дошла до такого состояния, что ей более всего необходим мир и особенно с царским величеством, как сильнейшим неприятелем, – писал он Петру. – Если бы теперь царь нанес пущее разорение обнищавшей Швеции, то этим бы принудил шведское правительство к миру».

Царь в точности последовал совету. Первенство Остермана в шведских делах к этому времени уже несомненно. В 1719 году он едет с новыми мирными предложениями в Стокгольм, а в то самое время русский десант разоряет шведский берег, понуждая врага к уступчивости.

На новых переговорах, открывшихся в Ништадте, Андрей Иванович почти солирует, хотя официально делегацию по-прежнему возглавляет Брюс. Условия мира оказываются лучше тех, на которые был готов согласиться Петр, – и это главным образом заслуга Остермана. Например, лишь благодаря его ловкости в самый последний момент удалось отспорить у шведов стратегически важный Выборг, прикрывавший российскую столицу с севера.

Царь награждает Остермана баронским титулом и устраивает его брак с девицей из рода Стрешневых, близкого и даже родственного царской семье. Эта свадьба очень укрепляет положение вестфальца в среде русской аристократии.

В последние годы петровского царствования Андрей Иванович делается большим человеком. В 1723 году он занимает место своего опального начальника Шафирова в Коллегии иностранных дел, то есть фактически становится у руля всей внешней политики.

А.И. Остерман. Неизвестный художник. XVIII в.

Современники отзывались о личности Андрея Ивановича разноречиво. Все отмечают его ум и необычайную хитрость. При всяком трудном решении Остерман обычно сказывался больным. Набор его недугов был впечатляющ. Внезапная мигрень не позволяла ему отвечать на неудобные вопросы; обострение подагры в правой руке мешало подписывать документы; ревматизм препятствовал выходу из дома, а в рискованный момент переговоров у страдальца мог случиться и очень убедительный приступ рвоты. Автор «Записок о России» Х.Г. фон Манштейн пишет: «У него была особая манера говорить так, что лишь очень немногие могли похвалиться тем, что поняли его… Все, что он говорил и писал, можно было понимать по-разному. Он был мастером всевозможных перевоплощений, никогда не смотрел людям в лицо и часто бывал растроганным до слез, если считал необходимым расплакаться». Примерно так же характеризует Андрея Ивановича, «производящего себя дьявольскими каналами и не изъясняющего ничего прямо», другой современник – знаменитый Артемий Волынский. Французский посол Кампредон прибавляет: «Ему главным образом помогают ябедничество, изворотливость и притворство».

Однако историк Костомаров, вообще-то суровый к петровским «птенцам», с дистанции в полтора столетия оценивает Остермана очень высоко: «Это был человек редчайшей для России честности, его ничем нельзя было подкупить – и в этом отношении он был истинным кладом между государственными людьми тогдашней России, которые все вообще, как природные русские, так и внедрившиеся в России иноземцы, были падки на житейские выгоды, и многие были обличаемы в похищении казны. Для Остермана пользы государству, которому он служил, были выше всего на свете».

Андрей Иванович действительно не брал взяток и даже не принимал подарков, что было совсем уж диковинно. Известно, что во время Аландских переговоров ему было выделено сто тысяч на дары шведским представителям, дабы сделать их уступчивее (обычная для тогдашней российской дипломатии тактика). Остерман поразил Петра тем, что все непотраченные деньги вернул обратно в казну, хотя контролировать этот расход было невозможно.