Конец режима. Как закончились три европейские диктатуры Баунов Александр

Боевики-баски из вооруженного крыла ЭТА продолжили стрелять и взрывать. После очередного всплеска насилия в 1991 г. (46 погибших) баскский террор пошел на убыль и число жертв снизилось до полутора десятков человек в год. В 2004 г. боевики официально прекратили акции на территории Каталонии, потом несколько раз заявляли об окончании вооруженной борьбы, нарушали слово, вступали в переговоры с правительством, вновь заявляли о перемирии. Наконец в 2018 г. военная часть ЭТА объявила о самороспуске, в то время как представители ее легализованного политического крыла заседают в парламентах разных уровней.

Экономические предпосылки для баскского сепаратизма исчезли: Страна Басков — один из самых развитых регионов государства, который пользуется исключительной даже для децентрализованной Испании самостоятельностью, в том числе экономической. Хотя сепаратизм редко основан на одних экономических мотивах, вызвать чувство национальной обиды у благополучного населения труднее. Зато сепаратистские настроения с 1990-х начали усиливаться в Каталонии, хотя они редко выходили за рамки парламентской политики и мирного уличного протеста.

Верность генерала Мельядо Суаресу привела к тому, что и его политический закат наступил вместе с уходом Суареса. Мельядо реформировал армию быстрее, чем менялась психология военных, поэтому его отчуждение от армии не закончилось с переворотом. Его военная карьера завершилась вместе с политической, после ухода Суареса он вышел в запас, почти не общался с журналистами и не бывал в воинских частях, где его не слишком хотели видеть, — кроме прошедшей незадолго до его смерти церемонии в военной академии, где курсанты встретили его тепло. Его офицерское поколение до самой его смерти в 1995 г. так и не приняло Мельядо обратно в свое армейское братство, как не приняло и членов «Военного демократического союза», которых восстановили в армии и наградили только в XXI в.

Лиссабонский аэропорт тоже носит имя одного из могильщиков диктатуры. Он назван в честь генерала-оппозиционера Умберту Делгаду, убитого португальскими спецслужбами — до сих пор неизвестно, по личному распоряжению Салазара или по их собственной инициативе. До того как в конце 1950-х покинуть номенклатуру и возглавить оппозицию, Делгаду по поручению диктатора руководил созданием государственной авиакомпании TAP. Он был выбран и потому, что не нашлось кого-то одного, кто олицетворял бы, подобно Суаресу в Испании, переход Португалии к демократии в бурную эпоху «революции гвоздик». Этим героическим событием принято гордиться, но каждый из ее деятелей по отдельности оказался недостаточно популярен, чтобы олицетворять демократизацию страны.

Первый президент революционной Португалии генерал Спинола не стал ни португальским де Голлем, ни Наполеоном, ни Пиночетом. После возвращения в Лиссабон в 1976 г. он задумался о политической карьере, но понял, что его время ушло. Португалии, которая превращалась в парламентскую демократию, все меньше были нужны политики в мундирах. Спинола поселился на окраине Лиссабона и продолжил писать книги: от союза меча и пера осталось перо. В 1979 г. Спинолу восстановили в армии в генеральском звании. В 1981 г. уходящий с политической сцены военный Революционный совет присвоил Спиноле высшее звание — маршала. Он прожил 86 лет и до конца жизни носил свой знаменитый монокль. Именем Спинолы в Лиссабоне назван проспект.

Революционный премьер-министр Вашку Гонсалвиш, тот, чьи волосы были как будто сдуты назад невидимым ветром перемен, неутомимый социальный экспериментатор и борец за настоящее народовластие, остался верен своим идеалам. День подавления левого армейского мятежа в ноябре 1975 г. он считал днем, когда убили португальскую революцию. Гонсалвиш до конца жизни называл себя марксистом, продолжал выступать на митингах левых партий, в начале 1980-х участвовал в борьбе против размещения американских ракет в Европе. В начале 2000-х он с симпатией отзывался о левом повороте в Латинской Америке, особенно о боливарианском социализме президента Венесуэлы Уго Чавеса. Умер от инфаркта, плавая в бассейне на вилле своего брата на юге Португалии, в июне 2005 г.

Всего через два дня после него ушел из жизни легендарный оппозиционер, генеральный секретарь компартии Алвару Куньял. Он пережил годы тюремного заключения, пытки, авантюрный побег из тюрьмы, эмиграцию в Москву, триумфальное возвращение на родину и даже ненадолго стал красным кардиналом революционной Португалии. Напуганная западная пресса приписывала ему большее влияние, чем у него было в действительности. Словно чтобы компенсировать годы, потерянные в заточении, Куньял прожил долго: 91 год.

В 1988 г. Михаил Горбачев вручил ему орден Ленина, а уже в 1989 г. Куньял на встрече в Москве выговаривал Горбачеву за оппортунизм и отказался согласовать текст совместного заявления, пригрозив разоблачительной пресс-конференцией, если оно выйдет в предложенном советской стороной виде. Выпуск программы «Время» пришлось редактировать прямо в эфире. Во время московского путча в августе 1991 г. португальская компартия поддержала ГКЧП.

Незадолго до смерти Куньял признался, что всю жизнь писал романы в неореалистической манере и публиковал их под псевдонимом Мануэл Тиагу. Всего таких романов вышло восемь, некоторые имели успех. Оказалось, что несколько молодых интеллектуалов, исповедавших модный неореализм, которые в конце 1920-х познакомили юного сапожника с коммунистическими идеями, сами того не подозревая, сделали из него не только главу компартии, но и своего коллегу-писателя. В 1996 г. по одному из романов сняли фильм, по другому в 2006 г. — сериал. Похороны Куньяла, как до этого Гонсалвиша, превратились в огромные манифестации сторонников социализма — своего рода поминки по тому пути, с которого свернула португальская революция.

Разжалованный из генералов в майоры Отелу Сарайва ди Карвалью, несостоявшийся левый Бонапарт португальской революции, после недолгого ареста и второго места на первых свободных президентских выборах 1976 г. стал рупором граждан, недовольных тем, что «революция гвоздик» развернулась прочь от социализма, до которого было рукой подать. Он вновь участвовал в выборах президента в 1980 г., но совсем неудачно, создал ультралевую партию «Сила народного единства», при которой немедленно образовалось вооруженное крыло — «Народные силы 25 апреля».

Кумирами Карвалью были Кастро, Че Гевара и революционный ливийский диктатор полковник Муаммар Каддафи. В начале 1980-х несколько арестованных боевиков «Народных сил» дали показания против Карвалью, и его приговорили к 18 годам тюрьмы, из которых он отсидел пять, вышел по УДО и был помилован в 1996 г. Карвалью написал две книги о «революции гвоздик» и продолжал комментировать текущие политические события — разумеется, с ультралевых позиций.

Майор Мелу Антуниш, лидер «Группы девяти» и умеренного крыла «Движения вооруженных сил», усилиями которых революция вернулась с социалистического на демократический путь, пытался противостоять выдавливанию армии из политики, но проиграл. После роспуска Революционного совета он не занимал высоких постов, вступил в Социалистическую партию и консультировал частные компании. К концу жизни получил по выслуге лет звание подполковника и в 2004 г. — полковника посмертно.

Самый богатый человек Португалии Антониу ди Шампалимо, у которого революционные власти отобрали выстроенную при Салазаре многоотраслевую империю, вслед за Каэтану уехал в Бразилию. Там он не стал просто проедать оставшиеся на зарубежных счетах деньги, а принялся строить бизнес заново. Сперва основал цементную компанию, потом несколько химических — и вновь разбогател. Он вернулся в Португалию в 1992 г., после того как из конституции исчезли последние социалистические статьи, и выкупил у государства свои бывшие компании. Многие португальские сельскохозяйственные кооперативы, возникшие в год революционной земельной реформы, сохранились до сих пор, хотя и утратили свой первоначальный «колхозный» характер.

Переход и разрыв

В 1986 г. Португалия одновременно с Испанией вступила в Европейское экономическое сообщество, будущий Евросоюз, пообещав в обмен на допуск в общий рынок Европы масштабную приватизацию. На пять лет раньше к ЕЭС присоединилась Греция. Три вчерашние правые диктатуры надолго — до вступления в Евросоюз бывших коммунистических диктатур Восточной Европы на рубеже ХХ и ХХI вв. — стали главными получателями европейской финансовой помощи. Так единая Европа отблагодарила их за демократизацию солидным чеком.

Испанская эволюция ожидаемо оказалась экономически выгоднее португальской революции. Обе страны подошли к порогу перемен в период стагнации, завершивший десятилетие экономического чуда. Катализатором перехода к демократии была не крайняя нищета населения или полная некомпетентность властей, а разочарование, вызванное остановкой экономического роста: все привыкли, что каждый год жизнь становилась лучше, и вдруг все закончилось. После присоединения к ЕЭС, даже раньше, в связи с грядущим членством в нем, рост возобновился.

Хотя институции, наблюдающие за мировой экономикой, в то время отслеживали национальные показатели менее тщательно, экономисты сходятся на том, что рост в Испании был более плавным и стабильным. Подушевой ВВП Испании увеличился с $2730 на человека в начале 1970-х до $4040 в конце десятилетия, Португалии — с $2070 до $2530. Таким образом, средний испанец за это время разбогател на $1310, а средний португалец — на $460. Примерно так же росли средние зарплаты: в Испании с $2434 до $3806, в Португалии с $1716 до $2030. Правда, нельзя забывать, что кроме социалистических экспериментов португальский переход к демократии сопровождался распадом империи.

Эволюция оказалась выгоднее революции, поэтому есть большой соблазн принять сравнение между Испанией и Португалией как некритичную похвалу неподвижности — гимн желанию подольше ничего не трогать. Это ложный вывод. Революция произошла в Португалии как раз потому, что там было слишком много стабильности, и не случилась в Испании, поскольку страна нашла в себе силы меняться с необходимой скоростью.

Исключительно важно понять, что в случае испанских реформаторов речь идет не об их реформаторских взглядах, а о делах — решительных, быстрых и конкретных действиях в однажды выбранном направлении. Испанские сторонники эволюции не просто придерживались демократических взглядов, не просто имели реформаторские наклонности и идеи, не просто экспериментировали с либерализацией отдельных сторон жизни и время от времени произносили правильные слова — все это делал и в Португалии невольный преемник Салазара Марселу Каэтану, пока не пал вместе со своей либеральной на словах версией автократии. Они действовали.

Вероятнее всего, и в Испании вместо плавной трансформации произошла бы в той или иной форме революция, если бы те, в чьих руках находилась власть, просто произносили благонамеренные речи и делились друг с другом реформаторскими проектами. Не ограничиваясь ими, лидеры договорной демократизации в Испании Хуан Карлос, Суарес и их соратники двигались стремительно, работали на опережение, заставали непреклонных консерваторов и непримиримых оппозиционеров врасплох и в течение всего нескольких месяцев превратили военно-бюрократическую консервативную диктатуру в парламентскую демократию, открытую самым современным веяниям и одновременно укорененную в традиции — ведь вместе с демократией они восстановили историческую монархию.

За короткое время испанские реформаторы создали из представителей режима и оппозиции единый политический класс, где были представлены и бывшая номенклатура автократии, и бывшие оппозиционеры, в том числе политические эмигранты, жертвы репрессий, политзаключенные, нелегалы и подпольщики. Этот политический класс в целом прошел испытание попыткой военного переворота и принял как должное и победу на выборах бывшей нелегальной оппозиции, а та, в свою очередь, — возвращение к власти партии, связанной с истеблишментом старого режима.

Это и есть ответ на вопрос, зачем депутаты и министры после смерти Франко поддержали реформу, которая лишала их монопольного положения на вершине системы. Режим, который они представляли, был анахронизмом, и, демонтируя его своими руками, они потеряли монополию на власть, но не саму возможность быть властью и не право оставаться истеблишментом. Перед этим самые дальновидные из функционеров осознали, что рано или поздно выбор будет стоять именно так.

Время и место

Испанская и португальская диктатуры пали совсем не тогда, когда сильнее всего отличались от демократий, а, наоборот, когда приблизились к ним. Кажется, что беспросветная бедность или крайняя жестокость — кратчайший путь к краху режима. Но тогда в Африке или Индии не прекращались бы революции, а Советский Союз должен был развалиться не при Горбачеве, а при Сталине.

Автократии часто рушатся не тогда, когда находятся на пике жестокости, а в авторитарной бюрократической фазе своего существования, когда цена несогласия для граждан ниже, а номенклатура теряет уверенность в том, что существующий режим необходимо беречь любой ценой и что он — лучшая гарантия ее собственного процветания.

Из этого ошибочно делать вывод, что чем дольше режим жесток, тем дольше он проживет. Само наступление бюрократической фазы диктатуры, отказ от тоталитаризма в пользу авторитаризма и различных смешанных форм — способ выживания режима. Он бы и рад не меняться, но, во-первых, максимально суровая форма перестает восприниматься гражданами как легитимная, во-вторых, она пугает саму элиту.

Больше всего на свете чиновники боятся быть наказанными начальством и потерять время и силы, инвестированные в карьеру и власть. Так держится управленческая вертикаль. Но когда страна находится в жестком, мобилизованном состоянии, вероятность наказания, репрессий не только против оппозиции, но и против членов номенклатуры значительно выше. А граждане по мере старения диктатуры больше не связывают с нею надежд на обуздание старой элиты, которая, как им казалось, камнем лежит на пути к всеобщему процветанию. Теперь верхушка режима становится той самой элитой, на которую граждане обращают свое недовольство, и правящему классу диктатуры хочется перестать быть его единственным адресатом и с кем-то разделить недовольство граждан — например, с оппозицией, которая ничего не делает и поэтому всегда в выигрыше. Так авторитарная элита постепенно приходит к мысли, что оппозицию тоже нужно привлечь в политическое и управленческое пространство.

Главная причина успешного перехода последних диктатур Европы к демократии — время. С момента установления испанской диктатуры до перехода к демократии прошло 40 лет, жестокость революционной республики и националистического террора, как и бедствия гражданской войны, осталась в прошлом, и граждане больше не чувствовали непосредственной угрозы их повторения. Обмен свободы на мир и безопасность, лежавшие в основе диктатуры, работал все хуже. Мирная повседневность, которая постепенно восстановилась при Франко, перестала казаться достижением, требующим ежедневных жертв, она стала рутиной, и ушел страх, что спокойствие и мир исчезнут, если поменять власть.

Когда испанская монархия Альфонсо XIII пала в 1931 г., она казалась безнадежным докучным прошлым. Будущее представлялось молодым людям и их чуть более взрослым вождям в виде правления массовой революционной партии, левой или националистической, которое охватит все стороны жизни, отряхнет страну от застойного праха, вытащит попрятавшегося по углам обывателя навстречу свету, равенству и прогрессу.

Прошло всего 20 лет, и фаланга, массовая революционная партия, превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия стала вполне привлекательным образом будущего. Будущее в виде мобилизованной на борьбу за место в мире страны состарилось быстрее своих изобретателей.

Тип режима, который в 1930-е гг. ассоциировался с модными социальными экспериментами, уже в 1950-е безнадежно протух, а к 1970-м смотрелся отчаянным анахронизмом — как и португальское «Новое государство» с его обширной империей во всех частях света. В Испании, Португалии и Греции все меньше оставалось тех, кто хотел противопоставлять свою страну остальным.

Франко, несмотря на нормализацию испанской повседневности, воспринимался на европейском континенте как ушедший от своевременного возмездия глава диктатуры фашистского типа. Начало холодной войны помогло Франко остаться у власти, и все же тень этой принадлежности к миру свергнутых злодеев преследовала его в последние четверть века его довольно мирного правления. А Салазара прикончила еще и его безнадежная борьба за удержание империи.

Чтобы сохранить власть в настоящем, Франко вводил новшества, которые работали на демонтаж режима в будущем. Экономические реформы укрепили режим, но трансформация экономики по образцу демократических стран Запада увеличила число граждан, для которых естественным завершением этого процесса стала бы трансформация политики в том же направлении. Мода, образ жизни, культура влекли испанцев в сторону более раскрепощенной Европы. Обычный конфликт отцов и детей здесь, как и в СССР, приобрел политическое измерение. Молодежи не было жаль государства, которое построили их отцы. Если в армии неудобно было быть коммунистом, в университете немыслимо стало оставаться франкистом.

Либерализация экономики привела к либерализации профсоюзной жизни. Появились коллективные трудовые договоры. Собственники и управляющие частных и государственных, национальных и иностранных компаний были заинтересованы в том, чтобы эти договоры соблюдались, поэтому вели переговоры с реальными представителями работников, а не с потерявшими влияние вертикальными профсоюзами. Так режим де-факто смирился с существованием независимых профсоюзов.

Время унесло и главу режима Франсиско Франко, как до него его португальского коллегу Антониу ди Салазара. Чем дольше страну возглавляет один человек, тем больше весь ее политический режим ассоциируется с этим человеком и тем труднее представить себе продолжение этого режима в неизменном виде без прежнего вождя.

Парадокс затянувшегося единовластия в том, что оно само собой настраивает людей на перемены после смены лидера. Второго Франко и Салазара быть не может, а раз их не будет, то и весь режим оказывается под вопросом. После ухода основателя режима у преемников в распоряжении не так много времени, чтобы либо жестоко оборвать надежды на перемены, либо оправдать их — и то и другое с риском для себя. Ведь люди скорее готовы терпеть старый порядок, пока жив его основатель, чем отсутствие назревших изменений, когда основателя больше нет во главе страны.

Смерть Франко подогрела надежды на перемены, и новый глава государства Хуан Карлос вместе с настроенной на реформы частью верхушки, во главе которой встал Адольфо Суарес, не успел разочаровать население. Их стремительные действия поставили оппозицию перед жестким выбором: присоединиться к реформам или перейти на более радикальные позиции, перестав представлять большинство граждан, которое дорожило социальным миром. Быстрая эволюция, начатая изнутри режима, оказалась эффективной защитой от революции и опрокидывания элиты. Убедившись в серьезности затеянных правительством перемен, оппозиция менялась в ответ и избежала опасности захлопнуть себя в ловушке прошлого, из которой успешно выходила власть.

В Португалии было иначе. Проблемой диктатора-реформатора Каэтану стало то, что он во второй половине своего шестилетнего правления был скорее диктатором, чем реформатором. В отличие от Хуана Карлоса и Суареса, он не оправдал надежд на быстрое и честное обновление государства. Тем не менее большинство португальцев в начале 1974 г., в принципе, готовы были еще подождать и понаблюдать за усилиями властей. Они не любили свой режим, но и не ненавидели его настолько сильно, чтобы взбунтоваться.

Но одна из профессиональных корпораций Португалии была готова терпеть меньше других — это кадровые офицеры среднего звена. Их посылали на войну, которая не пользовалась популярностью. В этой войне не просматривалось победного конца, а правительство не предлагало для нее политического завершения. Кадровые офицеры были обижены несправедливым решением правительства уравнять с ними выпускников гражданских вузов. Офицеры проделали в режиме брешь изнутри, и в пролом ринулись остальные недовольные, превратив военный переворот в народную «революцию гвоздик».

Салазар ушел за шесть лет до смерти Франко, и его преемник раньше мог пойти по испанскому пути договорной демократизации. Марселу Каэтану начал движение в этом направлении, но затянул, а потом и вовсе повернул вспять. Не дождавшись реформ, граждане все больше свыкались с мыслью о неизбежной революции. Эта мысль, а потом и сама революция поначалу объединила людей, прежде чем на время жестоко их разделить. Испанская эволюция не сразу сплотила граждан так тесно, как «революция гвоздик» в Португалии, но зато и не развела так далеко по враждующим лагерям впоследствии.

Опоры трансформации

У Испании было несколько точек опоры, которые помогли удержаться на эволюционном пути и плавно повернуть от диктатуры к демократии. Это монархия, церковь и Европа. Две из них были и в распоряжении португальцев, но в португальских обстоятельствах этого не хватило.

Католическая церковь, в отличие от протестантской и православной, имеет свой духовный и управленческий центр вне национальных границ. Со Средних веков и до настоящего времени это представляло проблему для правительств тех стран, чье население исповедует католичество. В 1950–1960-е гг. римская церковь прошла через внутреннюю модернизацию и предпочла близость к народам близости к властям. Это укрепляло ее положение: правители приходят и уходят, а народы остаются. Для режимов Франко и Салазара это был вероломный удар в спину. Власть, черпавшая моральную легитимацию в поддержке церкви, ее лишилась.

Другой внешней точкой опоры для демократической трансформации Испании и Португалии была Западная Европа. Благодаря холодной войне Испании удалось выйти из изоляции и стать союзником западного лагеря на правах антикоммунистического авторитарного режима с рыночной экономикой. И все же большинство аналогичных прозападных диктатур находились в странах третьего мира. В Европе, где западные демократии и коммунистические диктатуры граничили, Португалия, Испания и недолгое время Греция были неприятным исключением, с которым сами западные страны хотели покончить.

Аккуратно подталкивая испанский и португальский режимы к либерализации, Европа и США, однако, не боролись с самими государствами. Европейцы и американцы не ставили под вопрос территориальную целостность Испании, хотя для многих каталонцев и басков борьба за демократию была неотделима от борьбы за национальное самоопределение. То же касалось португальской метрополии без ее заморских владений.

Пятнадцать лет спустя во время демократизации Советского Союза и особенно Югославии многие западные лидеры вели себя иначе. Они соглашались принять сепаратистскую повестку региональных националистов за демократическую. Если бы мировое общественное мнение повело себя так в Испании, на ее месте могло бы возникнуть несколько государств, а транзит к демократии — оказаться более кровавым, даже с откатами Мадрида обратно к диктатуре.

Осуждая политическое устройство Испании и Португалии, Запад не считал эти страны своими противниками. Именно поэтому отчаянные попытки региональных сепаратистов выбить из западных правительств признание своих прав на отделение, используя демократическую риторику, не сработали. Европа и США не покушались на территориальную целостность уходящих диктатур даже во имя демократии. Напротив, они осознавали, что эффективно демократизировать Испанию целиком, а не ее отдельные части, можно только настаивая на демократизации всей страны в целом.

Если бы Европа и Америка отдали предпочтение региональным демократам, а не мадридским реформаторам, они могли бы столкнуть Мадрид обратно в авторитаризм. Именно это произошло в тех странах, которые Запад не считал своими друзьями, — Югославии и СССР. Испания и Португалия были анахронизмами, СССР и его сателлиты — противниками. Это определило менее бережное отношение к их территориальной целостности и в конечном счете их иную по сравнению с Испанией и Португалией судьбу. Впрочем, если бы на месте Милошевича в Белграде был лидер, подобный Суаресу и Хуану Карлосу, а Ельцин в Москве, подобно им, старался сохранить единство страны, западные лидеры деликатнее отнеслись бы к старым границам обеих коммунистических федераций.

Третья опора мирной трансформации — возрожденная испанская монархия. Мирное обновление элит иногда сопровождает фигура монарха-реформатора. Мы привыкли к ним в XVIII и XIX вв., но такие встречались и в XX в. Франко тянул с выбором преемника, но, в отличие от Салазара, все-таки назвал и узаконил официального преемника при жизни и дал время большинству граждан свыкнуться с будущим главой государства. В испанской верхушке нашлось не так много людей, желающих бросить вызов Франко даже во имя спасения его собственных идей. Оппозиция также склонялась к тому, чтобы дать преемнику шанс, своего рода испытательный срок. Именно в этот период Суарес при поддержке короля и провел свою политическую реформу.

Как ни старался Франко не реставрировать прежнюю испанскую монархию, а своими руками учредить новую, у Хуана Карлоса был источник легитимности вне режима — его принадлежность к династии Бурбонов, правившей в Испании с начала XVIII в. и продолжавшей еще более давнюю монархическую традицию. Хуан Карлос был готов наследовать пост Франко, но не желал примерять на себя его роль европейского изгоя. Осознавая, что рана гражданской войны затягивается, Хуан Карлос не хотел, чтобы его правление ассоциировалось только с одной из сторон бывшего гражданского конфликта. По своим убеждениям, в силу возраста и ради возрождения монархии он сознательно шел к тому, чтобы стать «королем всех испанцев», возглавлять «коронованную республику», примиряя таким образом республиканцев с монархистами и националистами. У Португалии аналогичной опоры внутри страны не было.

Договорная демократизация в Испании сразу ставила определенные рамки и направляла энергию изменений по ограниченному коридору. Нельзя договориться обо всем, но не договорившись ни о чем, невозможно осуществить переход к другому берегу — хотя бы потому, что неизвестно, где именно этот берег и какой именно берег другой. При переходе к демократии в Испании были вещи, которые с самого начала не ставили под сомнение ни реформаторское крыло власти, ни оппозиция. Это рыночная экономика, многопартийная демократия, принадлежность в широком смысле к западному миру. На спорные вопросы — монархия или республика; кому из претендентов быть на троне; легализовать компартию или нет — были даны ответы в процессе перехода. Открытым остался лишь вопрос о степени самостоятельности национальных и исторических автономий.

Португальская революция сразу сняла все ограничения, снесла все рамки и открыла все возможные пути. Освободительная энергия перемен стала распространяться, подобно взрыву, во все стороны. Неясно стало все, выбор расширился безгранично. Будет ли в стране представительная демократия или прямая, буржуазная или народная, как в странах советского блока, капитализм или социализм? Рыночная экономика или плановая? Частная собственность или национализация? Что такое свобода прессы — когда журналисты пишут что хотят или когда работники редакций решают, кто публикуется и выходит в эфир? Страна останется частью западного мира или нет? А если нет, примкнет к социалистическому блоку или к неприсоединившимся?

Португалия превратилась в чистый лист и потратила уйму времени и энергии, чтобы вернуться к тому, что Испания на старте приняла в качестве фундамента для перемен. Испанцы смотрели на Португалию несколько свысока, но уроки из ее опыта извлекали. Реформаторы в рядах режима видели, что происходит, если делать слишком мало, оппозиционеры — что получается, если требовать слишком много.

Революция, моментальный, резкий выход освобождающей, разрушительной энергии, — это красиво, революции запоминаются. «Революция гвоздик» стала днем рождения новой Португалии, точкой отсчета новой жизни. В стране регулярно празднуют юбилеи революции, выпускают памятные монеты, проводят конференции. 25 апреля — официальный государственный праздник, День свободы. По проспекту Свободы к центру города в этот день спускается шествие участников событий 25 апреля, политиков, благодарных и просто любопытных горожан.

У Испании такой точки отсчета нет: не считать же датой освобождения смерть диктатора. Есть День конституции, как у всех конституционных режимов, но главный национальный праздник —День открытия Америки Колумбом. Впрочем, и в Португалии День свободы 25 апреля не стал главным национальным праздником. Задержавшаяся позже других в статусе империи Португалия противопоставляет «имперскому» испанскому празднику день своей великой культуры. День Португалии — это день смерти Камоэнса, самого известного поэта, писавшего по-португальски, создателя португальского литературного языка.

Революцией 25 апреля Португалия, несомненно, гордится и одновременно как будто немного стесняется этого своего отличия от остальных западноевропейских стран. Настоящая революция в Западной Европе в конце ХХ в., которая временно превратила Португалию в страну третьего мира, выбирающую между капитализмом и социализмом, диктатурой прогрессивных военных и демократией, смотрится диковинно. Возможно, поэтому наиболее радикальные деятели революции в итоге не заняли самых высоких мест в пантеоне национальной памяти.

Эволюция нагоняет революцию

Скоростной потенциал революции и эволюции отличается только в начале. Эволюция проигрывает в скорости перемен на короткой дистанции, но догоняет и иногда перегоняет на длинной.

Выход Испании из долгой консервативной диктатуры сопровождался ускоренным распрямлением социальной пружины. Когда-то образцово консервативное испанское общество стало образцово толерантным. Испания почти раньше всех в Европе и точно за пределами европейского севера положительно ответила на один из проклятых вопросов нашего времени — об однополых браках. Однополый секс там декриминализовали в 1979 г., еще при «фалангисте» и католике Суаресе, одновременно с Англией, а уже в 2005 г., после второй победы социалистов на выборах, на восемь лет раньше Великобритании и Франции, приняли закон об однополых браках, и король Хуан Карлос его подписал. «Опус Деи» и церковь были против, но 62% жителей высказались за. Португалия, которая перешла к демократии революционным путем, легализовала однополые браки на пять лет позже — в 2010 г.

Сорок лет испанская диктатура проповедовала национал-католицизм, рассказывала об опасных либералах, настоящих патриотах, особой духовности и традиционных христианских ценностях испанского народа. И не просто рассказывала, а под этими лозунгами репрессировала несогласных. После этого выступать под теми же лозунгами стало просто неудобно.

Бывшие деятели режима не были подвергнуты ни судебному преследованию, ни люстрации, ни публичному осуждению. Они остались частью элиты. Но если приехать в Испанию сейчас и не знать, чем закончилась гражданская война, можно решить, что ее выиграли республиканцы, а Франко проиграл.

Демократия пришла без мести бывшим победителям, но с романтизацией бывших проигравших, которым сплошь и рядом прощали их давние, даже очень серьезные грехи. Прежняя авторитарная власть, пусть и в борьбе с революцией, взяла страну силой и, чтобы удержать, в качестве пояса верности использовала патриотический католицизм. Крещение, конфирмация, первое причастие. Скромность в быту и личной жизни. Холод католической тонзуры и комитета по делам семьи, нравственности и молодежи. И вот когда эта власть ушла, государственная духовность в идеологии и официальная задушевность в культуре, тихо шурша, осыпались вместе с песком времени из верхней стеклянной колбы в нижнюю.

В первом десятилетии нового, XXI в. нашлось еще одно доказательство того, как время скрадывает и даже обращает вспять движение с опережающим темпом, набранным революцией на короткой дистанции. В благополучные 2006–2007 гг. на пике экономического роста португальское телевидение купило у британского BBC формат передачи «100 великих британцев» и провело у себя под названием «Великие португальцы». С большим отрывом победил Антониу де Оливейра Салазар, диктатор, правивший страной почти 40 лет, создатель «Нового государства», основатель режима, свергнутого «революцией гвоздик».

Журналист и писатель правых взглядов Жайме Ногейра Пинту, который защищал Салазара перед телезрителями, строил свою линию на одной мысли: в любой ситуации Салазар боролся за суверенитет Португалии. Да, это был консервативный националистический авторитарный режим под лозунгом «Бог, отечество, семья», сочетавший рыночную экономику и государственное вмешательство в бизнес. Да, была цензура, политические репрессии, колониальные войны и даже расизм. Но сравните его с СССР, Восточной Европой, Италией и Германией, а с другой стороны — с жестокими колониальными империями демократических стран и войнами, которые вели США.

Результат голосования — 40% поддержки — удивил самого Пинту. Поколение, чья жаждущая перемен молодость пришлась на 1974 г., 30 лет спустя составляло большинство телезрителей. Современники «революции гвоздик» массово голосовали за ее главного злодея, основателя свергнутой диктатуры. На втором месте с вдвое меньшим результатом, 20%, оказался узник Салазара, генсек компартии Алвару Куньял, ортодоксальный коммунист, самый гонимый и потому самый авторитетный оппозиционер. В благополучное первое десятилетие нового века отношение 60% португальцев к своему недавнему прошлому оказалось неожиданно полярным. Впрочем, смерть Куньяла в предыдущем, 2005 г., конечно же, подогрела память о нем.

Салазар и Куньял обогнали и короля Афонсу I, основателя Португалии, и великих первооткрывателей Васко да Гаму и Генриха Мореплавателя, и всемирно известных португальских поэтов Камоэнса и Пессоа. Деятели «революции гвоздик» и перехода к демократии оказались во второй десятке и все без исключения получили меньше 1%.

Испания провела свое шоу с выбором великих в том же телевизионном сезоне 2006–2007 гг. Первое место занял король Хуан Карлос, преемник Франко, который возглавил процесс плавного, но быстрого перехода от диктатуры к парламентской демократии, четвертое место — его жена королева София. Пятое — главный двигатель договорной демократизации премьер-министр Адольфо Суарес. На седьмом месте оказался сын и наследник Хуана Карлоса принц Филипп. На десятом — первый оппозиционер, пришедший к власти на выборах, лидер Социалистической рабочей партии и позже премьер-министр Фелипе Гонсалес.

В первой десятке «исторических испанцев» в одном ряду с Сервантесом, Колумбом, Пикассо и Терезой Авильской оказались пятеро деятелей эволюционного перехода к демократии, в нее не попал ни один деятель авторитарного прошлого. Франсиско Франко занял 22-е место, президент разгромленной им республики Мануэль Асанья — 60-е. По крайней мере, еще в первом десятилетии нынешнего века плавный переход к демократии испанское общество считало важнейшим достижением. Судя по этим цифрам, более важным, чем португальское — свою революцию. Он же оказался и более эффективным средством от ностальгии по диктатуре.

Справедливость и свобода

В период мирного демонтажа диктатуры испанцам пришлось сделать важный выбор между справедливостью и социальным миром. Он же был выбором между торжеством справедливости и свободой, потому что представить себе переход к классической демократии в момент обострения социального конфликта просто немыслимо.

В этот переходный период дилемма была решена в пользу свободы и мира. Без них, решили участники транзита, свобода превратится в месть и обернется новой войной и новой несправедливостью, как это происходило в Стране Басков. В революционной Португалии справедливость пытались некоторое время поставить выше свободы, и страна чуть не скатилась в гражданскую войну, а итог порой выглядел хуже испанского — вроде пенсии офицерам PIDE и отказа в ней же капитану Майе, арестовавшему последнего диктатора. К тому же служащие, учителя, менеджеры, военные, изгнанные в период люстраций, были вновь приняты на службу: революции не удалось заместить весь государственный аппарат.

Испанский мирный переход к демократии, в котором участвовали все политические силы, лег в основание современной Испании и долгое время считался предметом национальной гордости. Однако он не удовлетворил чувство возмездия, тягу к карающей справедливости, торжеству идеального над реальным. Чем дальше в прошлое уходил страх возобновления гражданского конфликта, тем свободнее — с безопасного расстояния — звучали требования развенчать транзит рубежа 1970–1980-х, опрокинуть сложившиеся тогда договоренности бывшей власти и оппозиции и воздать запоздалую справедливость жертвам. В том числе в целях текущей политической борьбы.

С этими требованиям выступали не только жертвы, но и их наследники, как реальные, так и политические, чьи голоса порой звучали громче, чем голоса тех, кто был в тюрьме, подполье, оппозиции и эмиграции при Франко. Бывшие оппозиционеры, которые сделали политическую карьеру во время перехода к демократии, не были так уж заинтересованы в том, чтобы подвергать сомнению его итог, но новые поколения, идущие им на смену, не столь сильно дорожили наследием предшественников. Смотреть на процветание слуг диктатуры при демократии многим и правда было тяжело.

В 2007 г., за год до сноса последней статуи Франко (кроме той, что еще стоит в африканской Мелилье), социалистическое правительство Сапатеро приняло закон «Об исторической памяти», который пробивал брешь в стене закона «Об амнистии». Прежний закон, по сути, табуировал возмездие деятелям прошлого, новый позволял добиваться его в судах и требовать компенсаций. Закон «Об исторической памяти» 2007 г. был первым документом испанского государства, официально осудившим режим Франко за нарушения прав человека. Он запрещал политические акции в Долине павших, требовал полного удаления франкистской символики со зданий, кроме случаев, когда она имела художественное или архитектурное значение, обеспечивал финансирование поиска, эксгумации и перезахоронения жертв гражданской войны и диктатуры, в том числе исследований массовых безымянных захоронений.

Против голосовала Народная партия, наследница «Народного альянса» Фраги, для которой это было нарушением условий договорной демократизации, и левые каталонцы, которые этих условий вообще не признавали. Но и при новом законе амнистия в целом продолжала действовать, и попытки отменить ее упирались в фундаментальный принцип невозможности коллективной вины и обратного применения закона — в частности, невозможности судить человека за то, за что он уже был амнистирован.

Летом 2022 г. правительство Социалистической рабочей партии под руководством ее действующего главы премьер-министра Педро Санчеса при поддержке крайне левых и крайних регионалистов приняло закон «О демократической памяти». Он признает оба предыдущих закона — «Об амнистии» 1977 г. и «Об исторической памяти» 2007 г., но призывает «нейтрализовать забвение» и рассматривать оба предыдущих закона в контексте понятий преступлений против человечества и преступлений без срока давности.

Закон ожидаемо оттолкнул правых, начиная с основанной Мануэлем Фрагой «Народной партии», но расколол и самих социалистов на старую гвардию и молодое, более радикальное поколение. Члены старой гвардии, которые сами пострадали от диктатуры и были противниками Франко при его жизни, критиковали закон. Среди них первый оппозиционер у власти бывший подпольщик Исидор — премьер-министр Фелипе Гонсалес, его заместитель Альфонсо Гуэрра, министр финансов в первом социалистическом правительстве Жозеп Боррель, который в 2019 г. стал главой единой европейской дипломатии.

Раскол произошел из-за того, что новый закон официально поставил под сомнение мирный договорной демократический транзит и как достижение, которым принято гордиться, и как основу современного испанского государства. Весь период Суареса и даже победу социалистов и начало правления Гонсалеса он трактует не как демократию, а как переходный период, и, таким образом, позволяет распространить понятие жертв диктатуры даже на тех баскских и ультралевых боевиков, с которыми боролись не только при Франко, но и при Суаресе и при раннем Гонсалесе. Поскольку совместный переход к демократии всеми политическими силами и регионами теперь можно не считать фундаментом национального консенсуса, закон 2022 г. помогает сторонникам независимости испанских регионов: теперь они вправе не считать себя связанными обязательствами договорной демократизации.

Эксгумация настоящего

Казалось, Испания всегда будет чтить героев мирного перехода к демократии. Этого не произошло. Вновь выросло число тех, кто упрекает короля и Суареса в том, что, затеяв перемены, они вырвали заслуженную награду из рук оппозиции, навредив делу торжества свободы и справедливости едва ли не больше, чем «бункер» и путчисты. Ведь если бы весь режим был таким, как эти реакционеры, революции избежать бы не удалось. В этой перспективе Франко, Суарес и король выглядят не меньшим, а то и большим злом, чем реакционная часть режима.

Принятию закона «О демократической памяти» предшествовал вынужденный отъезд бывшего короля Хуана Карлоса из страны в 2020 г., добровольное изгнание, которое произошло в результате финансовых и семейных скандалов. Эти скандалы дискредитировали монарха, который, впрочем, заблаговременно отрекся от трона и передал его своему сыну Филиппу в 2014 г. Но отъезд уже бывшего монарха под давлением нового поколения социалистов, левых и региональных политиков, бросал тень на весь процесс перехода к демократии, каким он его возглавил во второй половине 1970-х.

Причиной отъезда, подобного побегу, были финансовые злоупотребления в частной жизни, которую вел король, передав власть политикам. Но есть те, кто радостно интерпретировал поспешную эмиграцию отставного короля как еще один шаг в расставании с франкизмом. Ведь это Франко придумал вырастить из Хуана Карлоса преемника и продолжить режим в виде монархии. И неважно, что продолжить не получилось.

Огромное количество граждан Испании больше не гордятся договорной демократизацией и плавным переходом от авторитаризма к демократии и не ставят ее в заслугу тогдашним политикам, ведь плавность ретроспективно, из нынешних времен, многим представляется робостью, породившей безнаказанность злодеев. Риски, связанные с транзитом к демократии, остались в прошлом, и теперь кажется, что именно в его договорном характере кроются проблемы настоящего.

В любой ситуации, когда неясно, что делать с настоящим, есть искушение начать разбираться с прошлым. На рост евроскептицизма, возрождение каталонского сепаратизма, приход в парламент новых крайне левых и крайне правых сил, экономические трудности тянет ответить ударами по наследию франкизма.

Испания обсуждает, когда закончился и закончился ли постфранкизм и как с ним порвать окончательно — свергнуть короля и объявить республику, а может, распустить страну или превратить ее официально в федерацию. Но когда начинается разговор об отделении Каталонии, многие думают не вслух, так про себя: «А ведь Франко предупреждал». В частности, для того чтобы у ностальгирующих по старому режиму критиков демократии не было искушения порадоваться правоте развенчанного диктатора, правительства Испании, правые и левые, отчаянно бьются за то, чтобы страна осталась в тех границах, в каких демократический режим принял ее от диктатуры.

В этой борьбе за территориальную целостность правительства в Мадриде порой прибегают к запретам, арестам и приговорам, которые, если бы речь шла об одном из режимов — оппонентов западного лагеря, назвали бы политическими репрессиями. Как и во времена Франко, политическим эмигрантам из числа каталонских сепаратистов вновь случается укрываться в странах Западной Европы, бывать под арестом и в тюрьме. Против тех, кто провел неразрешенный референдум о независимости Каталонии в 2017 г., применили статью уголовного кодекса о мятеже, которую демократическая власть сохранила прежде всего на случай мятежа реакционных военных.

Оказалось, что франкистские образы крепко засели в глубинах испанского государства, прежде всего в силовых структурах. Осенью 2020 г. полиция и гражданская гвардия задерживали бизнесменов, финансировавших не разрешенный Мадридом референдум о независимости Каталонии. Операцию назвали «Волхов». Форсирование реки Волхов недалеко от Ленинграда было главной военной удачей испанской «Голубой дивизии» во время войны на Восточном фронте. За это название министру внутренних дел самого левого за все время после Франко испанского правительства пришлось оправдываться.

Саму борьбу против каталонской независимости ее сторонники считают чуть ли не прямым продолжением франкизма. Те, кто помнит детали перехода Испании к демократии, знают, насколько все сложнее. Сама возможность мирного транзита открылась после того, как внутри и вне Испании было достигнуто взаимопонимание: переход нужно совершать вместе, а не врозь и не наперегонки.

Идея испанского единства восходит теперь не только к Франко и даже не к некоторому количеству прожитых вместе веков, а к этой совместной демократизации. Территориальное единство было скреплено пониманием, что свобода будет рассматриваться не как свобода от Испании, а как свобода всей Испании, и она достижима только совместными усилиями. Эта модель демократизации всей Испании была одобрена Европейским сообществом, Вашингтоном и даже советским блоком как единственно возможная.

24 октября 2019 г. из монументальной базилики в Долине павших под Мадридом эксгумировали тело генералиссимуса Франсиско Франко и перезахоронили его в семейном склепе на мадридском кладбище Мингоррубио. Теперь у Франко, как и у Салазара, есть скромное место в семейном некрополе.

Перезахоронение Франко было призвано символизировать очередное окончательное расставание Испании с франкистским прошлым. Таких расставаний, впрочем, было множество: это политическая реформа 1976 г., легализация социалистов и коммунистов, первые свободные выборы, конституция, первая победа оппозиционной Социалистической рабочей партии, переименование улиц и демонтаж статуй покойного вождя.

Очередное окончательное расставание не произвело никакого впечатления на толпы разгневанных каталонцев, которые, кто мирно, а кто воинственно, протестовали в эти дни в Барселоне и окрестностях. Для них окончательным расставанием с режимом Франко было бы низложение заново учрежденной генералиссимусом монархии испанских Бурбонов, объявление республики, независимость Каталонии и далее по списку.

Конца нет не только у революции, но и у диктатуры. Раз начавшись, она длится в коллективном сознании вечно. Откуда дровишки? Из лесу кровавой диктатуры: отец народов нарубил, до сих пор развозим. В Испании есть дополнительное искушение считать диктатуру незаконченной именно потому, что переход к демократии здесь прошел в виде контролируемой трансформации и элита франкистской Испании растворилась в политическом и экономическом классе демократической Испании. Это оставило многих неудовлетворенными. Вынос тела был призван на эту неудовлетворенность ответить. Но вряд ли с этой задачей справился.

Франко задумал мемориальную Долину павших вскоре после победы в гражданской войне, а на ее строительстве успели поработать пленные республиканцы, для перевоспитания трудом. Cтроительство затянулось, и мемориал заканчивали уже во второй половине 1950-х, во время трансформации режима из полуфашистской диктатуры с государственной экономикой в рыночную консервативную автократию, открытую для мирового капитала.

Одновременно со строительством гигантского купола и креста технократы из «Опус Деи» проводили рыночные реформы и открывали испанскую экономику для зарубежных инвесторов. Многие частные компании Испании обогатились на строительных контрактах при возведении Долины павших. Лидеры испанского строительного бума 1960-х — Банус, Агроман, Уарте — стартовали здесь.

Эти и другие частные компании двигали Испанию к демократии. Частным капиталам нужна была более качественная информация (то есть новые СМИ), действующая юстиция, которая могла бы решать споры с другими компаниями и государством, гарантии прав собственности, доступ на европейские рынки, а значит, политическая трансформация Испании по образцу других стран Европы, чтобы присоединиться к общему рынку — ЕЭС.

Частный капитал, оживший в конце 1950-х, предпочитал видеть Испанию не вождистской, а королевской, парламентской монархией и поддерживал тех интеллектуалов, функционеров, политиков, которые вели режим в этом направлении. Благодаря экономическому рывку Испания из страны крестьян, землевладельцев, военных и чиновников превратилась в страну горожан, возник средний класс с его более высокими представлениями о собственных правах.

Вместе с бумом туризма и инфраструктурного строительства в 1960-е в Испанию попали миллионы иностранцев — жителей соседних демократических стран, которые принесли с собой более свободные представления об одежде, музыке, поведении и общении с представителями власти. Частные бизнесмены предпочитали договариваться не с официальными профсоюзами, а с нелегальными независимыми и, таким образом, помогли легализовать заклятых врагов Франко — испанских левых.

Главная стройка франкистской Испании, Долина павших, — часть этого процесса, один из его материальных источников. Парадоксальным образом она — памятник не только режиму, но и началу его трансформации. Ведь под конец строительства сам Франко попытался осторожно переоформить Долину из памятника победе в памятник миру. И именно здесь, на похоронах Франко, архиепископ Мадрида Энрике-и-Таранкон от имени церкви, отозвавшей свою моральную поддержку власти, в надгробной проповеди выразил надежду на скорые перемены.

Изгнание в тень

Меньше чем через год, 4 августа 2020 г., 82-летний «почетный», то есть отрекшийся в пользу сына, король Хуан Карлос покинул Испанию, которую возглавлял 38 лет. Отъезд, как было сказано в коммюнике двора, стал результатом обдуманного решения. Журналисты некоторое время искали бывшего короля по миру и наконец нашли — в Арабских Эмиратах. Целью отъезда было вывести собственного сына, короля Филиппа VI, из тени скандалов, окружающих Хуана Карлоса, и таким образом укрепить институт монархии и династию Бурбонов на испанском троне. Король-сын Филипп VI выразил отцу благодарность за отъезд.

Путь Хуана Карлоса к трону сопровождался непрерывными размышлениями о том, что он должен сделать, чтобы не дискредитировать восстановленную монархию. Тогда они привели его к мысли о восстановлении демократии, сейчас — к тому, что он должен покинуть страну. Хуан Карлос вновь стал изгнанником, каким был до того холодного ноябрьского дня, когда десятилетним подростком пересек на поезде португальско-испанскую границу, чтобы у Франко появился возможный преемник королевской крови.

Вынос из мемориала покойного диктатора и состоявшийся полгода спустя отъезд его состарившегося преемника критиками нынешней «коронованной республики» воспринимаются как две взаимосвязанные победы. Эти события словно бы знаменуют наступление новой эпохи, где былые заслуги обнуляются самим фактом принадлежности к прошлому, породившему недостаточно справедливое настоящее. А прошлое, как того требует новейшая мода, без колебаний взвешивается на весах настоящего.

Ничего более выдающегося, чем перевод страны от диктатуры к демократии, Хуан Карлос, как и его протеже Адольфо Суарес, не совершил. Роль Хуана Карлоса преуменьшают так же, как роль Суареса, говоря, что транзит был неизбежен: уже сразу после войны националистическая консервативная диктатура в Европе выглядела настолько очевидным анахронизмом, что начала трансформировать себя сама — сперва в целях мимикрии, потом — экономического и политического выживания. И все же с того времени, как испанский режим стал восприниматься анахронизмом, он просуществовал еще почти 30 лет. Если переход к демократии и был неизбежным, то произошел именно в тот момент, когда главой Испании стал Хуан Карлос.

В отличие от франкистских законов, в соответствии с которыми молодой король начал этот транзит, демократическая конституция не давала ему полномочий совершить что-то в политике, но долгие десятилетия большинство испанцев считали, что сделанного в переходное время достаточно. Дальше публичная жизнь короля состояла из непрерывной череды положенных конституционному монарху торжественных актов, а параллельно с нею шла приватная, в которой за 40 лет набралось несколько крупных и мелких личных и финансовых прегрешений. Последнее и худшее из них — многомиллионный саудовский откат, премия за посредничество в заключении контракта на строительство испанской компанией скоростной железной дороги между Мединой и Меккой и многомиллионные же пожертвования в благотворительный фонд немецкой возлюбленной — то ли залог любви, то ли способ сохранить богатство.

Изгнание бывшего короля вписывается в более широкую тенденцию разгрома старых элит, охватившую мир после того, как закончился подруживший граждан с элитами политический и экономический праздник 1990-х и ранних 2000-х.

В начале 1990-х демократизация политической жизни совпала с глобальным экономическим подъемом. Знаменующие свободу классические либеральные ценности, поддерживаемые тогдашними правящими элитами, и рост уровня жизни пришли вместе и задержались надолго. В бывших коммунистических странах трудности перехода от социализма к капитализму сгладились новыми рыночными возможностями. Что касается развитых стран, их народы больше, чем когда-либо, доверяли своим элитам, которые избавили их от страха ядерной войны, победили одни коммунистические диктатуры, а другие, вроде Китая, превратили в капиталистическую экзотику под красным флагом, разрушили Берлинскую стену, объединили Европу, позволили путешествовать, пользоваться новыми технологиями и повысили всеобщее благосостояние.

Люди настроились жить под звуки «Оды к радости», но трек внезапно закончился. Сначала случился экономический кризис 2008 г., потом миграционный 2015 г., вслед за ними стагнация, пандемия и, наконец, настоящая война, какой Европа не знала со времен Второй мировой. Причем именно та, которой удалось избежать во время холодной войны, — между Западом и Востоком. В Испании официальная безработица уже к 2012 г. выросла до 25% и подошла к 50% среди молодежи и вчерашних студентов, недоумевающих, почему государству и бизнесу не нужен их такой важный диплом по истории искусства или антропологии.

Открытый мир без противостоящих военных блоков обернулся исламистской угрозой и страхами за европейскую идентичность. Мало того, что опасная Россия никуда не делась и пошла дальше, чем от нее ожидали, кроме нее появился опасный Китай, который совсем не пушистая панда. Новое поколение пришло к выводу, что свободный мир — это мир застарелого расизма, мир, где ничтожное меньшинство владеет той же долей собственности, что миллиарды людей, а страны, казавшиеся образцом парламентских демократий, это пережившие свой век репрессивные империи.

В эпидемический 2020 г. именитый британский историк, специалист по современной Испании Пол Престон выпустил книгу под близким русскому слуху названием «Преданный народ: История коррупции, политической некомпетентности и социального разделения в современной Испании». Если не читать других книг об Испании, в том числе того же автора, может сложиться неверное впечатление, что сторонники авторитаризма были правы: испанская демократия не удалась, потому что не подходит нации, идущей своим особым путем. Чтобы избежать этого искаженного толкования, Престон показывает историю коррупции и некомпетентности как при авторитаризме, так и при демократии. Получается книга о культурных константах, существующих на более глубоких уровнях, чем политическая система, авторитарная или демократическая. Книга о национальной колее и культуре как судьбе.

Не вдающиеся в детали, но критически настроенные к собственной власти российские пользователи социальных сетей бросились сравнивать бегство Хуана Карлоса с желанным для многих уходом российского правителя, хотя первый покончил с авторитарным режимом, а второй его построил. Но и молодая протестная Европа провожала бывшего испанского короля словно свергнутого тирана. На отъезд Хуана Карлоса реагировали как на бегство диктатора, словно выпроваживая самого Франко или его тень. Ликование по поводу отъезда Хуана Карлоса чем-то напоминало радость от опрокидывания статуй другого испанского героя — Христофора Колумба на противоположном берегу океана. И тот и другой — строители нынешнего мира, который оказался не так уж хорош. Хуан Карлос за последние десятилетия превратился в глазах молодого поколения в аристократа-мажора, который в молодости убил брата, вырос под крылом Франко, не дал совершиться великой испанской революции возмездия, убивал слонов в Африке, содержал любовниц и на одну из них потратил многомиллионный дар саудовского короля.

Сам титул короля, институт монархии многим представляется настолько устаревшим, что его существованию невозможно найти оправданий в мире, где кажутся устаревшими даже классический парламент, привычные партии или старое, без оттенков, различение гендеров. К тому же монархия — гвоздь, без которого может развалиться сложная испанская государственность, в глазах многих тоже отжившая. История повернулась еще раз: парламентская монархия, побыв привлекательным образом будущего, в представлении ее критиков вновь возвращается туда, где была в начале 1930-х, — в разряд анахронизмов.

В радости по поводу отъезда короля есть оттенок так и не состоявшегося возмездия — того самого реванша, которого избегали те, кто придумал и осуществил в 1970-е договорной переход к демократии. Оппоненты диктатуры не смогли изгнать Франко, теперь изгоняют его наследника. Хотя знаменитые оппозиционеры, действительно пострадавшие от режима, в том числе лидеры социалистов и коммунистов Гонсалес и Каррильо, относились к Хуану Карлосу намного уважительнее, чем новые республиканцы начала XXI в., которые не успели стать жертвами франкистских гонений.

Хуан Карлос сделал все, чтобы очистить институт монархии, воссозданный Франко, и вывести трон из тени диктатуры. Он сам перешел на позиции сторонников демократии, тем более что это отвечало взглядам его собственным и большинства людей его поколения. Сорок пять лет спустя молодыми испанскими республиканцами этот очевидный когда-то для всех факт забыт. Хуан Карлос вновь воспитанник и ставленник Франко, не давший свергнуть франкизм. То, что он сверг его сам, теперь оборачивается чуть ли не его виной. Без этого плавного транзита, глядишь, случилась бы очистительная революция с сопутствующим трибуналом.

Новейшие когнитивные правила бунта против старших и элит позволяют судить деятелей прошлого, живых и мертвых, вне исторического контекста. В реальности вопрос о революции в ранние годы правления Хуана Карлоса не стоял. Его сняла сама оппозиция, не видя спроса со стороны граждан. Гораздо более актуальной выглядела возможность консервативного армейского реванша. Перед глазами испанцев была не только ушедшая в прошлое гражданская война, но и португальская революция, которая поначалу вдохновила, а потом разочаровала.

Вне исторического контекста можно задать любой вопрос: почему на Нюрнбергском процессе вместе с нацизмом не осудили коммунизм, раз уж судили тоталитарных злодеев, а заодно и Америку за ядерные бомбардировки? Но в исторической реальности этот вопрос не возникал, и ставить его можно только исходя из идеальных вневременных императивов. Именно ими сплошь и рядом оперирует современное антиэлитистское чувство.

Вынужденный, хотя и заслуженный пренебрежением к закону и понятиям королевской чести, отъезд Хуана Карлоса пришелся на время, когда изгнание любого представителя элиты с начальственного поста, несмотря на прошлые достижения, воспринимается растущим числом граждан как справедливое. В прошлом не может быть столь ценных заслуг, чтобы в борющемся настоящем они перевесили принадлежность к элите, — ведь и сама общественно-политическая ценность прошлого сомнительна. Прошлое стало слишком старо для того, чтобы различать на его просторах, кто из правителей был диктатором, а кто не был. Для недовольных устройством мира сейчас все правившие по старым правилам в той или иной степени таковыми были, и даже Черчилля не спасает выбор верной стороны истории. Миллионы, полученные в дар от другого короля и подаренные королевской фаворитке, — это такая же старина, как барская охота в джунглях, ледяной дом государыни Анны Иоанновны или танковые сражения.

Хуан Карлос резко выделялся на фоне Франко для своих современников. Но 40 лет спустя его фигура сливается с фоном. Фотографии принца Хуана Карлоса рядом с Франко, которые современниками после перехода Испании к демократии рассматривались в контексте, теперь все чаще воспринимаются вне контекста: вот диктатор, вот его наследник, вот они рядом, одинаково плохие, одинаково старые, — в год отъезда Хуану Карлосу исполнилось столько же лет, сколько Франко в год смерти.

Для современников эти фотографии означали успех поколенческого бунта, эмансипации детей от отцов: с одной стороны — Франко, Карреро Бланко, Ариас, с другой — успешно отменившие их устаревший мир Хуан Карлос, Суарес, Гонсалес. Прошедшее с тех пор время объединило Хуана Карлоса и Франко в разряде отцов, и эмансипационная работа детей продолжается по отношению к ним обоим, чтобы будущее имело возможность обойтись с нынешними детьми так же немилосердно.

Явление призрака

Если страна пережила диктатуру или период внешней зависимости, в ней всегда будут в избытке люди, склонные списывать любую современную проблему на эту прошлую диктатуру или зависимость. А поскольку любая современность состоит из списка проблем, прошлая диктатура становится бесконечной. Ее жертвы никогда не иссякают, особенно в современном гуманном мире, где позиция жертвы обеспечивает моральное превосходство чуть ли не по всем вопросам. Так, в Америке мы наблюдаем феномен вечного рабства: движение «Проект 1619» настойчиво предлагает считать датой основания США не принятие Декларации независимости, а год прибытия на континент первого корабля с черными рабами: вот, Америка, твое настоящее лицо и твои истинные отцы и матери — основатели.

Национальные, экономические и социальные проблемы Испании до сих пор выводят из времен Франко, хотя после него прошло уже больше лет, чем длился его режим. Точно так же в Восточной Европе после падения Берлинской стены прошло больше лет, чем она существовала, но стена по-прежнему виновата в экономическом отставании Восточной Европы, хотя Восточная Европа не жила как Западная не только во времена советской зависимости, но и до нее. Африка привычно списывает все дурное на колониальное прошлое. Однако институциональное и экономическое отставание Испании от, например, соседней Франции существовало и до диктатуры и отчасти сохраняется после, хотя разрыв сократился: средний испанский поезд уже движется порой быстрее и точнее среднего французского, а крайне правые получают меньше голосов на испанских выборах, чем на французских.

Часто кажется, что чем более демонстративно кто-то занимается выведением пятен прошлого, тем лучше будет сейчас: как только разберемся с прошлым, наладится и настоящее. Мир переоценивает разбор прошлого как метод благоустройства настоящего. Ностальгия по диктатуре — это не свойство мертвой диктатуры, которая, как всякий мертвец, неподвижна. Это свойство современности и людей, которые живут прямо сейчас. Поэтому проблему ностальгии не решить манипуляциями с прошлым. Нужны действия в настоящем, необязательно связанные с переделкой прошлого.

На рубеже 60–70-х гг. ХХ в. в Греции диктатура полковников возникла не потому, что греки плохо выучили уроки диктатуры Метаксаса, правившего страной в 1930-х, и не из-за того, что его мало ругали в школах. А потому, что чехарда правительств в сочетании с бедностью, раздутой национальной гордостью и американской поддержкой хоть черта лысого, лишь бы назвался антисоветским, породили ситуацию, в которой группа военных среднего звена попытала счастья и на время его обрела.

А дальше новая хунта столкнулась с общественной и интеллектуальной оппозицией не потому, что людям не нравился покойный Метаксас, о котором противоречиво и неполно рассказывали в школах (он ведь не только диктатор, но и жертва фашистской агрессии Муссолини, твердо давшая ей отпор). А потому, что им были противны эти конкретные офицеры в черных мундирах и то, что они делают. В полковниках не признавали легитимную власть и политическое лицо греческой нации даже не потому, что они были авторитарны, — часто нации узнают себя, видят свое политическое и властное воплощение именно в авторитарных лидерах. А потому, что именно эти люди именно в это время, с точки зрения национального большинства, не подходили на эту роль. Даже для юго-восточной окраины европейского мира правительство узколобых полковников, спасающих страну от коммунизма и секса, было нестерпимой архаикой.

И наоборот, сплошь и рядом раздаются возгласы удивления: мы столько рассказали о репрессиях, о войне, о дискриминации, а люди продолжают находить им оправдание. Россия на рубеже 1980–1990-х прошла через период глубокой самокритики и разочарования в собственной политической системе, подобный которому переживала далеко не любая уходящая диктатура, но он не спас от тяги к автократии, и объяснение «мало разоблачали» кажется тут слишком простым.

Подобно фараону, Франко строил свою пирамиду при жизни. Именно поэтому формально она не является памятником Франко. В центре безразмерной базилики похоронен Хосе Антонио Примо де Ривера — основатель фаланги. Чтобы перевернуть страницу и стереть пятно, надо вынести и Риверу. Но и это не поможет: даже без тела Риверы Долина павших, базилика и гигантский крест останутся памятником времени Франко, от жестокостей гражданской войны до экономического бума и вызванной им политической трансформации.

Любое предприятие по переформатированию Долины павших оборачивается лишь попыткой переосмыслить ее значение и неизбежно останется в тени ее первоначального замысла. От диктатора здесь не убежать, как от погони в дурном сне, а уничтожение всего мемориала было бы слишком пугающим действием для любой власти. Не сносить же гигантский крест, церковь, могилы, уподобляясь анархистам республики. Тем более что даже такое уничтожение не выведет страну из тени прошлой диктатуры, которая, как мы видим, бесконечна, а просто отодвинет линию борьбы с ее неискорененными остатками дальше за горизонт. Господство Франко снова и снова обновляется и продлевается не только немногими поклонниками авторитарного прошлого, но и гораздо более многочисленными устроителями будущего, которые охотятся за тенью давно умершего правителя в настоящем.

На вторые похороны каудильо, состоявшиеся 45 лет спустя после первых, пришел нетвердым шагом человек, похожий на Франко в его последние годы жизни. Это был состарившийся подполковник Антонио Техеро, самый отчаянный участник переворота 23 февраля 1981 г. — последней попытки вернуть Испанию во времена Франко. Небольшая группа собравшихся на повторные похороны встретила его криками «Техеро! Техеро!», похожими на ритмичные крики «Франко! Франко!», которыми толпы приветствовали своего вождя десятилетия назад. Техеро сегодня был вместо него.

Из-за сходства, вызванного дряхлостью Техеро и его намеренным подражанием облику ушедшего диктатора, Франко на своих вторых похоронах и правда словно бы раздвоился — он был в гробу и у гроба. Немощный автор неудачной попытки повторить в 1981 г. то, что Франко удалось в 1936-м, и был самым страшным призраком ушедшей диктатуры, который Испания оказалась способной породить в конце второго десятилетия нового века. Однако возраст, физическое состояние и внешний вид собравшихся наглядно свидетельствовали о том, что будущие опасности подстерегают страну не здесь.

Блуждающие огни

В то время как одни отменяют прошлое в борьбе с авторитетами, другие используют его как оружие. Мир проходит между двумя угрозами — настоящего без прошлого и прошлого, которое атакует настоящее и пытается превратить его в себя. Ни мертвый Франко, ни дряхлый Техеро, ни прошлое 40-летней испанской диктатуры не могут нести угрозы миру. Испании Франко больше не будет, но то, что сделало ее Испанией Франко, никогда не исчезало и блуждает по миру.

На заре истории люди открыли, а Гомер одним из первых сформулировал, что человеческое существование намного короче жизни человеческой мысли. Знание фактов передается, переживание — нет. Люди знают, что были диктатуры, войны, инквизиция и кровавые революции, но знание изнутри этих событий с огромным трудом и ошибками переносится вовне. Именно поэтому современным испанским противникам Франко кажется, что их предшественники пошли на компромисс, потому что забыли гражданскую войну, диктатуру и принесенные жертвы. В действительности они пошли на компромисс именно потому, что помнили гражданскую войну и диктатуру, они сами были этой войной, диктатурой, жертвами и компромиссом.

Простое знание прошлого не обесточивает, не выводит из действия те социальные механизмы, которые его создали. Франко умер, Техеро доживает немощным стариком. Но то сочетание лести и силы, обиды и жажды мщения, страха перед чужаками и торжества над врагом, которое рождало прошлые диктатуры и войны, не исчезло. Их столкновения высекают искры и поджигают общества в самых разных уголках мира, совершенно необязательно на могилах старых диктаторов или на фронтах бывших войн. Вряд ли Техеро возглавит даже более молодых сторонников Франко и поведет их на парламент. Вряд ли новые сторонники Франко за ним пойдут.

Вряд ли у Франко, Салазара, «черных полковников» вообще наберется достаточно новых, тем более юных сторонников, способных стать силой и представлять угрозу. Но сторонники найдутся и находятся у тех идей, которые когда-то привели диктаторов к власти и позволили долго ее удерживать. Назвать свою страну, свой народ, свою цивилизацию исключительными и противопоставить их остальным — этот механизм до сих пор работает. Обвинить в своих проблемах внешних врагов и их внутренних пособников — инструмент, который редко дает сбои. Сказать, что нас не любят за то, что мы лучше, честнее, глубже, праведнее, духовнее, и на этом основании позволить себе ненавидеть других — отличный план.

Объявить несогласных предателями и агентами внешних сил оказывается соблазнительным не только для диктатур. Так и тянет передать ответственность за себя великому воину или мудрецу и потом верить им во всем. А воинам весьма сподручно от имени простых людей бороться с элитой, богатыми, умными и вообще всеми, кому «надо больше других», кто не хочет «как все».

Очень действенный прием — говорить от имени группы, нации, культуры, церкви, исключая тех, кто хочет сказать что-то другое. Править, противопоставив одних граждан другим, объявить одних хорошими, а других плохими, эксплуатировать удовлетворение тех, кто попал в число хороших, — это дает неизменный результат. Использовать давнюю или новую войну для патриотической мобилизации населения и уничтожения противников власти — до поры до времени безотказно действующий прием. Пугать врагами и бедами из прошлого и представлять себя спасителем от них в настоящем и будущем. Запрещать то, что не соответствует твоему личному вкусу и представляет для тебя опасность, рассуждая о спасении национальной культуры. Объявлять свою страну отдельной цивилизацией с особыми ценностями и идеалами, превосходящей прочие, особенно те, которым уступаешь.

Все эти механизмы не выводятся из строя рассказами о прошлом, потому что люди не помнят этих рассказов или никак не соотносят их с собой. Подобно блуждающим болотным огням, эти идеи бродят по миру и воспламеняют воздух вокруг себя. Они могут загораться над могилами как бывших диктаторов, так и их противников, в землях, откуда начинались прошлые войны и диктатуры, и в землях, которые им противостояли, превращая потомков победителей в оружие возмездия побежденных. Те же механизмы, которые привели к власти Франко, Салазара, греческих полковников, работают, потому что люди часто не замечают, что живут внутри этих механизмов и сами становятся их деталями. Но раз эти механизмы действуют, должно работать и то, что уже не однажды помогало их остановить.

Благодарности

Автор благодарит:

Фонд Карнеги за международный мир — работодателя, который позволил находить время для написания этой книги.

За поддержку — моих коллег по Московскому центру Карнеги: Максима Саморукова, Александра Габуева, Темура Умарова и всех остальных.

Анну Рулеву и Кирилла Карасова, спутников по карантину, во время которого начата эта книга; Институт наук о человеке в Вене и Европейский университетский институт во Флоренции, в стенах которых она закончена.

Игоря Сергеевича Иванова, бывшего министра Иностранных дел, который в начале своей дипломатической карьеры работал в Испании во время описанных в книге событий и поделился воспоминаниями, ценными и для этой книги, и для мировой науки.

Историко-документальный департамент МИД РФ, который дал возможность ознакомиться с некоторыми материалами советских загранучреждений в Испании и Португалии того времени.

Максима Чупилкина, Антона Праведникова, Надежду Каменкович за помощь в поиске некоторых данных для книги во время их стажировки в Московском центре Карнеги.

Карлоса Конде Солареса за полезные комментарии о современной ситуации в Испании и за помощь с контактами.

Всех моих учителей знания и мысли — от преподавателей древних языков и лекторов МГУ до коллег, пишущих о современном мире.

Библиография

Agero, Felipe. Soldiers, Civilians and Democracy: Post-Franco Spain in Comparative Perspective. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995.

Aguilаr, Paloma. Memory and Amnesia: The Role of the Spanish Civil War in the Transition to Democracy. New York, 2002.

Armada, Alfonso. Al servicio de la Corona. Barcelona, Planeta, 1983.

Arstegui, Julio. Don Juan de Borbn. Madrid, 2002.

Balfour, Sebastian & Preston, Paul. Spain and the Great Powers. London, 1999.

Birmingham, David. A Concise History of Portugal. Cambridge University Press, 2014.

Sotelo, Leopoldo Calvo. Memoria viva de la transicin. Barcelona, Plaza y Jans, 1990.

Carol, Mrius. Las ancdotas de Don]uan Carlos. Barcelona, 2000.

Castellano, Pablo. Por Dios, por la Patria y el Rey: Una vision crtica de la transicin espaola. Madrid, 2001.

Cercas, Javier. The Anatomy of a Moment. Bloomsbury Publishing. Kindle Edition, 2011.

Cierva, Ricardo de la. Juan Carlos I: Misin imposible. Madrid, 1996.

Diccionario de la transicin, Barcelona, Debolsillo, 2003.

Snchez Navarro, ngel J., La transicin espaola en sus documentos, Madrid, Centro de Estudios Polticos y Constitucionales, 1988.

Fraga, Manuel. En busca del tiempo servido. Barcelona, Planeta, 1981.

Iribarne, Manuel Fraga. Memoria breve de una vida poltica. Barcelona, 1980.

Gallagher, Tom. Salazar: The Dictator Who Refused to Die, Hurst and Co, London 2020.

Girn de Velasco, Jos Antonio. Si la memoria no me falla. Barcelona, 1994.

Mellado, Manuel Gutirrez. Un soldado para Espaa. Barcelona, 1983.

Harrison, Joseph. The Spanish Economy: From theCivil War to the European Community. London, 1993.

Herrero, Luis. El ocaso del rgimen: Del asesinato de Carrero a la muerte de Franco. Madrid, 1995.

Hugh, Thomas. The Spanish Civil War: Revised edition. Modern Library, 2001.

Krasikov, Anatoly. From Dictatorship To Democracy: Spanish Reportage. Oxford, 1984.

Linz, Juan J., and Stepan, Alfred. Problems of Democratic Transition and Consolidation. Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1996.

Lochery, Neill. Out of the Shadows: Portugal from Revolution to the Present Day. Bloomsbury Continuum, 2017.

Lpez, Fernndez Javier. El Rey y otros militares: Los militares en el cambio de rgimen poltico en Espaa (1969–1982). Madrid, Trotta, 1998.

Lpez, Fernndez Javier. Diecisiete horas y media: El enigma del 23-F. Madrid, Taurus, 2000.

Meneses, Filipe Ribeiro de. Salazar: A Political Biography New York: Enigma. Books, 2010.

Miguel, Amando de. Sociologia del franquismo. Barcelona, 1975.

Molina, Jos Utrera. Sin cambiar de bandera. Barcelona, 1989.

Murtagh, Peter. The Rape of Greece: The King, the Colonels and the Resistance. London, 1994.

Oneto, Jos. Anatoma de un cambio de rgimen. Barcelona, 1985.

Rod, Laureano Lpez. El principio del fin: Memorias. Barcelona, 1992.

Payne, Stanley G. The Franco Regime 1936–1975. Madison, 1987.

Prez Mateos, Juan Antonio, Un Rey bajo el sol. El duro camino de Juan Carlos I hacia el Trono. Barcelona, 1998.

Platn, Miguel. Alfonso XIII: De Primo de Rivera a Franco. La tentacin autoritaria de la Monarqua. Barcelona, 1998.

Puell de la Villa, Fernando, Gutirrez Mellado. Un militar del siglo XX (1912–1995). Madrid, 1997.

Preston, Paul. Juan Carlos: A People's King. London, HarperCollins, 2004.

Preston, Paul. The Triumph of Democracy in Spain. Routledge, 2003.

Preston, Paul. Juan Carlos: Steering Spain from Dictatorship to Democracy, HarperCollins Publishers, 2010.

Preston, Paul. Franco: A Biography. London, 1993.

Preston, Paul. A Concise History of the Spanish Civil War. William Collins, 2014.

Preston, Paul. The Last Stalinist: The Life of Santiago Carrillo, William Collins, 2015.

Primo de Rivera y Urquijo, Miguel. No a las dos Espaas. Memorias polticas. Barcelona, 2002.

Ridruejo, Dionisio. Casi unas memorias. Barcelona, 1976.

Rod, Laureano Lpez. La larga marcha hacia la monarqua. Barcelona, 1977.

Rubbotom, R. Richard & Murphy, J. Carter. Spain and the United States Since World War II. New York, 1984.

Sinova, Justino. Historia de la transicin. 10 aos que cambiaron Espaa 1973–1983. Madrid, 1983–1984.

Tarancn, Vicente Enrique y. Confesiones. Madrid, 1996.

Tarradellas, Josp. "Ja soc aqu". Recuerdo de un retorno. Barcelona, 1990.

Tusell, Javier & Soto. lvaro, editors, Historia de la transicin 1975–1986. Madrid, 1996.

Tusell, Javier. Spain from dictatorship to democracy, Wiley-Blackwel, 2007.

Vilallonga, Jos Luis de. El Rey: Conversaciones con D. Juan Carlos I de Espaa. Barcelona, 1993.

Вилальонга Х. Король: Беседы с Хуаном Карлосом I. — М.: Диопринт, 2003.

Дубинин Ю. В. Амбахадор! Амбахадор! — М.: РОССПЭН, 1999.

Ермаков В. Т., Поляковский В. В. Перекрестки португальской революции. — М.: Прогресс, 1978.

Капланов Р. М. Португалия после Второй мировой войны (1945–1974). — М.: Наука, 1992.

Кольцов М. Е. Испанский дневник. — М.: Грифон, 2005.

Оруэлл Д. «1984» и эссе разных лет // Вспоминая войну в Испании. — М.: Прогресс, 1989.

Пожарская С. П. Франсиско Франко и его время. — М.: Алгоритм, 2014.

Португалия: Путь от революции — М.: Весь Мир, 2014.

Страницы: «« « ... 345678910 » »»