Одно дыхание на двоих Никалео Ника
— Вот так бы сидела здесь вечно, и больше ничего не нужно.
— Господи! Да ты бы сбежала отсюда уже через неделю! Фантазерка! — Подруга, шутя, толкнула ее в плечо.
Виола улыбнулась.
— Скажи, Катюша, есть же такие люди, которым достаточно иметь семью, детей, зарабатывать минимум на жизнь и при этом быть абсолютно счастливыми?
— Конечно, есть и такие. Они умеют получать удовольствие от того, что уже имеют. А к чему это ты?
— Ну, вот я, например, совсем не такая.
— Разве?! — Катя изобразила искреннее удивление на лице. — Ты тоже полностью поглощена бытом и не прыгаешь выше головы. Хотя по натуре и романтик.
— Как ты можешь так думать? У меня есть очень большие планы и мечты! — мгновенно отреагировала Виола. — Просто еще не пришло время.
— И когда же оно придет? Когда подрастет Орыська и пойдет в институт? Так ты уже поседеешь до той поры! Если ты чего-то хочешь, то нужно делать уже сейчас. Немедленно, не откладывая на завтра, невзирая ни на что!
— Я так не могу. У меня есть обязанности.
— Какие такие обязанности мешают двигаться вперед к своей цели? — провоцирует подруга. — Нет, если тебе так удобно, ты счастлива во всем этом, то и не нужно ничего менять.
— Не так. Все не так, — созналась Виола.
Солнышко припекало, и Катя с удовольствием подставила ему свое лицо. В ее огненных кудрях заиграло солнце, а глаза сощурились. Лицо растянулось в улыбке, и она прошептала: «И наступит Сварожье утро, и очистится Земля от грязи и нечистот тысячелетнего господства духовной тьмы».
— Говоришь загадками, Катюш, — удивилась Виола, выдержав паузу после такой странной фразы.
— Ох, Виолка, дорогая! Ну, что же я должна тебе сказать?! Даже не знаю, чем помочь. И жаль мне тебя, и завидую тебе одновременно. Потому что нелегкий у тебя выбор и неизвестно, где она, эта правда. Да… Вот только чувства твои настолько прекрасны, высоки и одновременно глубоки, что поневоле и самой хочется такое пережить. Глянь, какой красавицей ты стала — сияешь, как заря утренняя, солнце перед тобой бледнеет. Цветы и животные вокруг тебя вьюном вьются. Чувствуют сердце, преисполненное настоящей, искренней любовью.
Виола крепко обняла Катю.
— Когда я была маленькой девочкой, — по-детски беззаботно улыбнулась Катя своим воспоминаниям, — мне казалось, что мир полон сказочного волшебства, что непременно в моей жизни появится волшебный принц и заберет в свой сказочный замок. Я даже представляла его себе: высокий, осанистый, чернявый и обязательно чуть-чуть небритый. Мой папа не очень эту процедуру любил и часто ходил с бородкой. И мне, маленькой, это очень в нем нравилось. А потом привлекало в мужчинах.
— Так это же ты описала своего бывшего! — всплеснула руками Виола.
— А когда я выросла, — указательным пальцем подруга попросила не перебивать, — начала искать этого взлелеянного в мечтах жениха. И он появился, как ты уже знаешь. Но только и того, что внешность у него была, как мне мечталось, а все остальное…
Катя небрежно махнула рукой. Присела на берегу озерца и окунула ногу в глубокую, темную, но прозрачную воду. Виола присоединилась к ней, однако не рискнула коснуться ледяной поверхности.
— Юрка — полный бездарь. Денег зарабатывал ровно столько, сколько ему удавалось, не прилагая лишних усилий. Ты же помнишь. Целыми днями валялся на диване-кровати с пультом, еще и претензии мне постоянно какие-то предъявлял: то не то приготовила или не так приготовила; то не то сказала или промолчала невовремя и так далее. Все оттого, что не смог себя реализовать. А как он начал себя реализовывать, тебе известно. Мне тогда уже было безразлично. Мы разлюбили друг друга. Осталась просто грязь, гадость и поиск каких-то суррогатов любви. Потому что, в конечном итоге, человек не может жить без любви. — Катя немного помолчала, а потом продолжила: — Я не подбиваю тебя на развод. Однако должна сказать: если ты не счастлива, но знаешь, как ею стать, то нужно рискнуть. Невзирая ни на что! Такими чувствами не разбрасываются. Они даются не каждому, и не каждый способен чувствовать нечто подобное.
— А как же Рыська? — с неподдельной грустью спросила Виола.
— Она вырастет, Виола! А ты останешься ни с чем. И потом ее же обвинишь в своем несчастье, которое приняла ради нее. Ты спроецируешь свои комплексы и неудачи на нее. Она тоже не будет счастливой в таком случае. Тоже будет терпеть и страдать. А ты будешь упрекать себя.
На лице Виолы отразилось все сказанное подругой. Она наморщила лоб, поджала губы, опустила глаза.
— Но Андриан…
— Он будет только рад, поверь мне. Его тоже гнетет ваш брак. Вероятно, он не такой хотел себе жены. Поддался твоей магической энергетике. А ему нужен от жены покой, уступчивость, немногословность. Только не думай, что он тебя отпустит сразу просто так. Война будет беспощадной. Спящий вулкан наконец проснется и взорвется, при этом очень больно тебя обожжет. Но Андриан принадлежит к тем, кто быстро угасает, даже не осознав, нужна ли была ему вся эта потасовка. И тогда для тебя наступит то счастливое утро. Ты мне веришь?
— Страшно, Кать! — прошептала Виола. — Так, будто я собираюсь сделать шаг в бездну.
— Страх сковывает, парализует твою волю. Неизвестность пугает, конечно. Разве я когда-то говорила тебе, что мне было легко? Что было не страшно, что я не испытывала драйв?! Только недавно я прочитала у Карлейля, что «победа над страхом делает человека человеком». А тебе эта победа раскроет новые горизонты. Ты же у меня такая талантливая, а ограничиваешь себя бытовой рутиной. Вот скажи мне, в чем смысл для тебя такой серой жизни?
— Каждая женщина стремится реализоваться в жизни как мать, как женщина, как любимая, — поспешила аргументировать Виола.
— Ну-ну, это все, допустим, ты уже сделала, достигла всего. А основное? Не молчи, я же тебя знаю!
И вдруг Виола будто стала выше ростом, хотя и сидела, — плечи ее расправились, голова гордо поднялась, а взгляд обратился вдаль, словно смотрела сквозь годы.
— Катюша, я чувствую в себе столько энергии, такую могучую силу, такую готовность к свершениям, что никогда не смогу быть счастливой, если не раскроюсь полностью. Если не смогу петь на больших оперных сценах, где были Карузо, Каллас, Крушельницкая, закисну… Мне кажется, что именно это и есть мое предназначение. Потом начну вести мастер-классы, открою свою школу…
— Иди, Виола, — очарованно промолвила Катя, — следуй за велением своего сердца и отбрось все предубеждения. Не становись в позу страуса. Потом будешь горько жалеть о том, что не осуществила своей мечты. Сколько известно удачных союзов, осуждаемых обществом, однако благодаря им мы имеем высокие образцы в искусстве, культуре: Пабло Пикассо, Селин Дион, да и среди наших, в конце концов, тоже полно примеров. И если ты так уж боишься наказания Господнего, то вспомни о том, что все творится в соответствии с Его планами. Если ты попала в такую ситуацию, значит, должна ее преодолеть.
— Мне нестерпима мысль о том, что я могу стать причиной разрыва чьего-то брака. Это будет преследовать меня всю жизнь.
Виола прикрыла ладонью глаза, будто не хотела видеть такую картину.
— Милая моя, брак Виктора тоже трещит по всем швам. И ты никоим образом не причина. Не вини себя в этом. Место в его сердце освободилось уже давно. И было бы странно, если бы, встретив такую яркую женщину, как ты, он не влюбился по уши. Бери то, что тебе дается, без упреков совести. Вы нужны друг другу, — завершила Катя и тут же с шутливым упреком добавила: — И когда уже ты, наконец, нас познакомишь?
— Скоро, Екатерина, скоро, — улыбнулась Виола.
Она обняла подругу, растроганная ее пониманием, искренним желанием добра, участием в ее судьбе. Катя всегда ее поддерживала и подталкивала. Она единственная всегда была на ее стороне, проявляя подлинное дружелюбие. От нее веяло уверенностью и благополучием. Особенно сильно Катерина изменилась после полугодового обучения в Германии. И хотя сама она не была в восторге от курсов всемирно известного Берта Хеллингера с его семейными расстановками, но эта наука не прошла для нее даром. Виола заметила, что подруга стала еще более основательной, ответственной и невозмутимой. Сама объясняла эту перемену отходом от религии как таковой, что, по ее мнению, порабощает мышление. Но Катя четко разделяла религиозность и веру в Бога, в подчинение всего сущего одному разумному началу.
— Бог — это идеальная структура, модель макро-и микрокосмоса. Это также свобода выбора во всем, а не раболепие и тупое поклонение. Человек сам в состоянии творить свою жизнь, но при этом должен брать на себя ответственность за содеянное, — улыбаясь, стала она все чаще повторять своим клиентам.
Как это входило в диссонанс с отстраненным «должна терпеть» или «такова воля Божья»!
Город влюбленных
Во Львове множество кофеен. И если бы название не было исторически оправданным, город смело можно было бы переименовать в Коферий. И тогда все обитатели назывались бы очень мило: коферянами. По существу, так оно и есть.
Идя по центру этого города летом, ловишь себя на мысли, что тебе нестерпимо хочется кофе. И это потому, что его аромат несется отовсюду, из каждой кофейни. Все они настолько разные и так хотят выделиться, привлекая клиента, что не гнушаются ничем, даже старым изношенным вагоном трамвая, в котором тоже готовят кофе.
Некоторые кофейни обладают роскошным интерьером для клиентов с изысканным вкусом. Там этот напиток готовят по особому рецепту, на любой вкус и в соответствии с любыми требованиями. Иные кофейни маленькие, темные, скрытые в полуподвальных помещениях. Такие не слишком богаты меблировкой, но с тем же неизменно отличным кофе. Хотя и без таинственных манипуляций приготовления.
В них отлично мечтается, пишется, творится. Старинный город западноевропейской архитектуры, прохожие на улицах со свободной манерой общения, как на Западе, — все это очаровывает. Хочется, до щекотки в животе, рисовать или, по крайней мере, фотографировать, петь или читать стихотворения. И ты понимаешь, что жить здесь, во Львове, и не творить — просто грех, большой грех!
Они сидят в одном из таких сказочных заведений на Кафедральной площади, напротив старинного польского костела, его еще именуют Латинским собором. Во Львове проживает ни много ни мало около двадцати тысяч поляков, и, естественно, им необходимы свои храмы. Рядом — знаменитая часовня Боимов, ворота и внешний фасад которой богато декорированы скульптурными украшениями в противоположность аскетичности внутреннего убранства. Дух города здесь ощутим сильнее всего.
Виола пьет черный кофе из чашечки величиной с наперсток и рассказывает Виктору о своих планах относительно конкурса имени Глинки. Импозантный молодой мужчина слушает ее очень внимательно, время от времени проводя рукой по своим шелковистым волосам. Его не перестает удивлять и очаровывать амбициозность этой женщины.
— Витюша, а ты знаешь, сколько у нас, во Львове, польских костелов? — вдруг отрывает его от мыслей Виола.
— Что? А… почему ты спрашиваешь? — удивляется он, кинув взгляд на Латинский собор.
— Ты Вишневского читал?
— Нет, конечно, — снисходительно улыбается Виктор.
— Почему «конечно»?
— Потому, что он пишет не экономическую, а художественную прозу, — просто отвечает бизнесмен.
— Ага. Следовательно, ты не читаешь романов?!
— Читаю. Иногда, когда есть время… Вот, Солженицына или там Кийосаки, например… Ну, когда я в отпуске бываю, — нахмурив брови, припоминает Виктор.
— Боже, какой винегрет! — восклицает Виола. — Да ладно. Понятно и так. Я это к тому, что Януш Леон Вишневский в своем романе «Одиночество в сети» написал, что во Львове нет ни одного польского костела, представляешь?! А тут их возведено более двух десятков, во главе с кафедральным собором.
— Странно, что Вишневский позабыл о том, что наш город до 1939 года был в составе Речи Посполитой, — заметил Виктор.
— Еще более странно то, что этого не заметил ни один редактор или переводчик из тех, что занимались переизданием книги в разных странах и на разных языках. Кстати, в позапрошлом году, когда автор был у нас на литературном форуме, его об этом спросила одна львовская журналистка.
— И он удивился? — иронично спросил Виктор.
— Да! А откуда ты знаешь?! — округлила глаза Виола. — Но потом признал свою ошибку и извинился.
Виктор не ответил. Еще раз окинул взглядом образец готической архитектуры и вдруг сказал:
— Я тут хорошенько подумал и решил… Мы поедем с тобой в Москву вместе. То есть полетим.
— Ты, наверно, шутишь?! — удивленно вскидывает брови Виола. — Как это будет выглядеть?
— Не бойся, я спланирую все так, что никто ни о чем не догадается. Тебе понадобится поддержка, и я не хочу, чтобы ты была одна.
Виолу не перестает удивлять этот мужчина. Она чувствует себя рядом с ним ребенком, послушным ребенком, о котором заботятся и которого безгранично любят. Но внутренняя самодостаточность сильнее ее чувств.
— Нет, — твердо настаивает. — Ты будешь меня отвлекать. Прости, но я против. Я не могу себе позволить не получить хотя бы диплом на этом конкурсе.
Виктору нравится ее упрямство. Шутя, еще немного настаивает, приводя самые невероятные аргументы, потому что… сам такой: никогда не останавливается на достигнутом. Удовлетворенный, он пьет кофе, как будто задуманное уже свершилось. Решено!
— Ну, нет так нет, — наконец произносит после паузы.
— Спасибо, — вдруг благодарит Виола.
— За что? — удивляется он.
— За желание помочь.
— А твой муж не собирается поехать вместе с тобой? — как будто между прочим интересуется Виктор, подчеркнув слово «муж».
— Пока еще нет. Но он все решает очень импульсивно. Ты же знаешь, — хмыкает она в ответ. — Не волнуйся, я не позволю и ему.
— Это меня радует. Счет, будьте добры, — зовет он официанта.
Уже составил определенный план в своей голове. Не может жить без стратегии, не умеет рассчитывать только на везение. «Удача улыбается тому, кто готовится к ней, как к встрече с женщиной», — всегда так думал и действовал соответственно. Теперь его стратегические планы распространяются и на любимую женщину.
— Идем, канарейка моя?! — спрашивает, рассчитавшись.
Виола бросает взгляд на часы: уже время забирать из детсада Орысю. Сейчас, по-видимому, будет звонить Андриан. Ей жаль расставаться с любимым. Хочется хотя бы ненадолго оттянуть это тягостное мгновение. Ей всегда тоскливо и даже больно в такие моменты.
— Ты меня подбросишь до садика? — пытаясь не выражать своего сожаления, спрашивает Виола.
— Куда угодно. — Виктор подает ей руку при выходе из кофейни.
Тут же сигналит Виолин телефон.
— Да, Андриан, — говорит она очень сдержанно, холодно.
— Ты малую заберешь? Уже пять.
— Да, я как раз туда собираюсь.
— Я буду поздно. У меня встреча с клиентами. Не жди, ложись спать.
— М-гу, — мямлит в ответ и выключает телефон.
Уже давно не ждет она своего мужа. Он ее не интересует. Относится к нему безразлично. И ее равнодушие его не задевает. Он просто не обращает на это внимания.
— Допоздна задержится в офисе, — выдыхает она с облегчением.
Виктор как бы вскакивает, хватаясь за услышанное.
— Так, может, мы воспользуемся этим временем для нас двоих? — Он надеется, что она ему не откажет.
— Любовь моя, а как же малышка? Что мне с ней делать? — озадаченно спрашивает Виола.
— Мы можем взять ее с собой. Мне просто хочется подольше быть рядом с тобой. И все. Рыська нам не будет мешать. Даже, напротив, будет веселее. Она такая милая девчушка, — искренне просит он и, улыбаясь, говорит: — А я буду учтив и сдержан. Обещаю.
Виолу радует его желание не расставаться. Но она все же боится ревности Андриана. С недавних пор он заметил перемену в поведении жены и очень подозрительно относится к ее слишком долгому отсутствию дома. Потом устраивает придирчивые смотрины и подробные расспросы.
— Ангел мой, я так не могу. Хотя я больше всего хотела бы сейчас остаться с тобой. Но Орыся — сообразительная девочка, и у нее будет множество вопросов. Андриану это точно не понравится.
— Ну, разве ничего нельзя придумать? — почти умоляет Виктор.
Виола хватается за эту возможность побыть дольше с Виктором, быть окруженной его заботой, вниманием и любовью. Этот мужчина умеет дать женщине почувствовать себя настоящей богиней. А не просто домашним обслуживающим персоналом.
«Возможно, Астра? Да, точно, Астра должна помочь», — догадывается Виола.
— Подожди, кажется, я кое-что придумала, — набирает номер своей давней подруги Астры.
— Астра, привет! Ты уже не на работе? — весело тараторит в трубку. — О, как хорошо. А Ириша твоя здорова? Уроки уже сделали? Астрочка, выручи меня, если сможешь. У меня кое-какие дела, и мне не хотелось бы с собой тянуть Рыську. Может, они бы с Иришкой поиграли у вас недолго? Благодарю, Астра, ты меня очень выручишь. Да-а, позже, около девяти, я ее заберу.
Виктор, окрыленный внезапно выпавшим шансом, кажется, вот-вот расплывется, как блин, в счастливой улыбке. Как мало времени они проводят вместе! Представилась одна из чрезвычайно редких возможностей. Ни один из них не хочет пренебречь таким шансом.
— Поехали за малой! — почти выкрикивает весело и включает двигатель.
— О нет. Я поймаю такси. А ты езжай к Астре, вот по этому адресу, — чиркает что-то на лоскутке салфетки. — Жди меня там. Чтобы вообще не возникало вопросов.
— Астра тебя не сдаст? — волнуется Виктор.
— Ни за что! Мы с Астрой дружим уже сто лет. Она за меня — горой, а я — за нее. И в счастье, и в горести, — смеется Виола и бежит ловить машину.
Через полчаса они уже вдвоем летят по трассе за город. Виола сидит за рулем. Говорят, если мужчина позволяет женщине вести его машину, то он безумно влюблен. Виола это знает наверняка. Она вдавливает педаль газа в пол и выжимает из его автомашины все, на что та способна. Виктор улыбается:
— Я еще не подготовился к полету.
— Нет?! А зря, потому что уже слишком поздно! Как раз начинаем отрыв, — хохочет женщина в кураже, и машина летит почти со скоростью гоночного болида.
На ее щеках играет румянец, глаза искрятся, волосы живописно развеваются по ветру.
— Я прикрою окно? — Она нажимает на кнопку стеклоподъемника.
— А тебе с открытым шло больше, — горячим дыханием шепчет он на ухо и касается губами ее тонкой шеи под упругими локонами.
— Виктор, я же за рулем, — просит будто нехотя.
— О, так это тем большее удовольствие, — говорит он, не отвлекаясь.
— Ох, и дьявол же сидит внутри тебя! — Она срывается с места.
Виктор едва удерживается в кресле.
— Хулиганка! Отдай машину, ты ее угробишь. А она еще совсем новенькая, — шутя, пытается ухватить руль и сбросить с него Виолины ручки. — Красавица моя…
— Ага?! Так она для тебя важнее меня? — выкрикивает угрожающе.
— Скорее всего, да! Женщин — как яблок в саду, выбирай любое, а моя куколка — одна-единственная, по спецзаказу, — отвечает он полушутя.
Виола тут же резко сворачивает на встречную, словно в отместку. Вдали предупредительно сигналит приближающийся огромный трейлер.
— Стой, сумасшедшая! — выкрикивает уже не на шутку перепуганный Виктор.
— Я или она?! — не сбрасывая скорости, спрашивает разгоряченная красавица.
— Ты?! Мы и она! Давай вправо! — Он хватает левой рукой руль и рывком возвращает машину в свой ряд.
Трейлер сигналит, проезжая рядом. Виола тормозит и сворачивает с дороги в лесополосу. Не выглядит ни перепуганной, ни взволнованной, ни даже просто виноватой. Только румянец, заливающий ее щеки, коварно выдает чувства. Молча смотрит на Виктора. Он тоже не торопится что-то говорить. Знает, сколько темперамента и эмоций скрывается за ее спокойной внешностью и как в настоящий момент колотится сердце, как ускоренно кровь мчит по сосудам, видит, как высоко вздымается в дыхании ее грудь.
— Сколько в тебе страсти! — Он обнимает ее за обнаженные плечи и зарывается лицом в упругие локоны.
— Я люблю, когда ты говоришь «мы», — шепчет она, отвечая на его жаркие поцелуи.
— Только ты и я, больше ничего не существует.
Она томно выдыхает в предчувствии сакрального акта. Виктор вздрагивает от этого стона и напрягается мгновенно, как будто тетива лука, готовая тотчас же выпустить стрелу любви. Но он медленно, не спеша расстегивает жемчужину на ее шелковом платье с павлинами цвета спелого граната, под которым нет ничего, что могло бы помешать ему коснуться ее упругих грудей. Виола глубоко и трепетно дышит, полураскрыв влажные губы, которые ищут опьяняющего поцелуя. Ее веки едва заметно вздрагивают, дорисовывая в воображении то, что она не может видеть, а может лишь чувствовать. И мир в это мгновение существует только для этих двух сердец, которые бьются в унисон, для двух тел, что, дыша в такт, становятся одним, удвоив и разогнав ту космическую энергию, которая окутывает их своим теплом и сиянием, своим величием и могуществом, своей непостижимой бесконечностью.
Вскоре Виола развелась с мужем. Тихо. Без душераздирающих семейных сцен и дележа имущества. Катюша ошиблась: Андриан не скандалил и даже не боролся за Орысю. Виоле показалось, что он вздохнул с облегчением, выйдя из зала суда.
— Отвечайте по форме! — сурово указывала ей в который раз судья.
Откуда же Виоле было знать о каких-то определенных формах? Чувствовала себя преступницей в этом беленом зале со стульями и трибунами, как в учебной аудитории, с адвокатом и судьей в мантии.
— На имущество я не претендую, — опять подчеркнула Виола. — Но настаиваю на проживании дочери со мной. Я снимаю большую квартиру.
Муж был удовлетворен, спокоен и… безразличен. Она была даже немного смущена таким его отношением. Хотя накануне между ними и состоялся горячий разговор, но не более.
— Андриан, я… я полюбила другого. И не хочу больше… тебя обманывать, — сбиваясь, начала она.
— Что?! Кто он? Когда это произошло? — сжав кулаки и играя желваками, сурово спросил муж.
— Неважно! Это ничего не изменит. Я не хочу и не буду вдаваться в подробности.
— А я хочу! — Рукой, сжатой в кулак, впервые грозно громыхнул дверью. — Мне нужно знать, как давно ты с ним! Это… ты мне врала! И с каких это пор я стал посмешищем?!
— Успокойся! Никто ни о чем не догадывается. А тебя тревожат только такие вещи? Я же не допытывалась про ароматы чужих женских духов!
— Не перекручивай! Это совсем другое.
— Что значит другое?!
— Что баба не мужик! И вам не дозволено такое, — грубо процедил он.
— Кем же это запрещено?! — возмутилась Виола, но тут же оборвала себя сама, не желая развития ссоры. — Так, все! Я больше не хочу говорить в таком тоне. Я уже все решила и подала на развод. На имущество не претендую. Рыську заберу с собой, — заблаговременно предупредила и пошла за рояль.
Андриан немного постоял, наблюдая, как Виола раскладывает свою партитуру, и внезапно выдавил:
— Ну, тогда как знаешь! Я еще надеру этому козлу морду. Но если ты думаешь, что он разойдется с женой так же, как и ты… — Муж почему-то замолчал, но тут же прибавил: — Дело твое.
Она ничего не сказала в ответ. Поняла, что он догадывался обо всем, но молчал.
Следовательно, она поступает правильно. Андриан не боролся за нее. Очевидно, отпускал с облегчением, сам устав от их бесцветных отношений. К собственному удивлению, это ее смутило и даже обидело. Потому что никогда и ничего не отдавала без боя. Боролась за все, что хотела получить. Однако мужнина сдержанность давала ей надежду на то, что, по крайней мере, они останутся друзьями.
Виола переселилась в большую двухкомнатную квартиру, которую снял для нее Виктор. Она возмущалась, говорила, что и сама может оплатить аренду, однако он был непреклонен, объяснив, что заключил соглашение с хозяевами о покупке и ежемесячных выплатах, которые значительно более высоки.
— Тебя не должны тревожить такие вещи! Об этом должен заботиться тот, кто рядом с тобой. И я не позволю тебе работать ради денег, — подчеркнул он последние слова. — Скоро мы здесь будем жить вместе.
После такого объяснения Виоле не хотелось больше ни о чем спрашивать. Боялась спугнуть свое счастье. Молча, в глубине души, радовалась такому его решению. Мечтала посвятить себя только высокому искусству и любви, то есть ему. А не бегать, как то было раньше, по всевозможным халтуркам и в поисках дополнительной иллюстраторской (подработка в музыкальных учебных учреждениях, где школьники и студенты учатся аккомпанировать солисту) нагрузки по музыкальным школам. Лишь ради того, чтобы хватало на жизнь. К тому же Виола всегда была в восторге от этой части города. Старая тихая улочка с еще австрийскими домами перед входом в центральный городской парк — Стрийский парк. Он начинался с трех великолепных арок, к которым вела уютная улочка Парковая с буйной зеленью. Лавочки по обе стороны от входа тянулись вдоль тихого озерца с черными и белыми лебедями. Далее, на возвышении, располагалась оранжерея с тропическими растениями, чуть правее — детская площадка с детворой и мамочками с детскими колясками. Красотища… Когда-то Виола ходила сюда на свои первые свидания. Тогда она и представить себе не могла, что когда-нибудь поселится в этом живописном уголке. Теперь она часто будет стоять у окна, наблюдая, как медленно раскрывается магнолия за стеклом. Виола всегда любила это цветущее дерево за его изысканность, выразительность линий и красок, за дивный аромат и чрезвычайную чувствительность к солнечным лучам. Чем-то магнолия напоминала ей себя. Как будто она — этот еще нераскрывшийся, нежный цветок, у которого такое грубое и несоответствующее основание… Ей будет тяжело. Невероятно жаль стольких потерянных в браке лет. И лишь ее радость и счастье, огромное счастье по имени Орыся служит убедительным оправданием ушедшим годам и утраченным иллюзиям.
Виола загрузит себя работой. Будет работать так, что, лишь увидев кровать, будет падать в нее, изнемогая от усталости.
Похороны
Рано утром неожиданно зазвонил телефон.
— Алло, — потусторонним голосом произнесла Виола.
— Доченька! — всхлипнули на том конце. — Ой, доча-доченька…
— Мама! Что произошло?! — Она молниеносно проснулась и соскочила с кровати.
— Бабушка умерла.
И опять тяжелое дыхание и тихие жалостливые стоны.
Виолу прошиб холодный пот. Она и звука выдавить из себя не могла. Как же это произошло?! Бабуся Ганя — здоровая и очень шустрая женщина. Хотя и в возрасте. Казалось, что она будет жить вечно. И представить себе было невозможно, что ее уже нет и никогда не будет. Сколько же ей было лет?
— Бабуся, — наконец с трудом сказала внучка. — Мам, как же это?
— Ну, как… Уснула и все! Вчера вечером попрощалась со всеми, будто знала. Так сетовала, что ты не приехала. Мы обещали, что завтра будешь. А она покачала головой: «В моем возрасте завтра может и не наступить». И все, доченька. Приезжай скорее. Нам так тяжело!
— Уже собираюсь, мам, — ответила Виола, облегчая боль слезами.
«Надо позвонить Андриану. Неудобно. Да и малую не стоит тянуть в такой момент туда», — подумала и пошла искать мобилку.
Андриан спал в кабинете с включенным ноутбуком. Вероятно, уснул поздней ночью. Его удивил звонок Виолы в половине восьмого утра.
— Прости, Андриан. Умерла бабушка Ганя. Не смог бы ты взять Орыню на несколько дней к себе? — спросила она робко.
— У меня свои планы на выходные, — недовольно пробрюзжал он.
— Я понимаю… Троица. Прости, я что-нибудь придумаю.
Виола уже хотела отключиться, но он вдруг предложил:
— Я могу отвезти вас обеих туда, в деревню. — И, не смущаясь, громко зевнул. — Прямо сейчас, если хочешь.
— Ой, спасибо, огромное спасибо. Мне очень жаль, что пришлось тебя разбудить, — начала рассыпаться в благодарностях Виола. — На маршрутке мы добрались бы туда не раньше обеда.
— Да ладно уж, достаточно. Одевайтесь. Я через полчаса буду.
Виола, утирая мокрые глаза, поспешила приготовить завтрак. Орысю решила будить в последний момент, уже перед самим отъездом.
Боль потери всколыхнула в ее памяти образ бабуси. На самом деле, она была маме родной тетей. Но Виола никогда не воспринимала ее как ненастоящую бабушку. Она жила с ними с самого Виолиного рождения. Заботилась и любила ее, как собственную внучку, которой никогда не имела. Ее муж погиб в партизанской войне, он был бандеровцем, о чем бабуся Ганя не любила рассказывать. Позже она так и не вышла замуж, хотя не один парень ее добивался. Была красавицей и майонтаркой — богачкой, как тогда говорили. Имела восемь моргов[16] поля и двойной ломоть земли около нового большого дома, который они построили вместе с покойным мужем. Она взяла к себе будущую маму Виолы, Марию, когда той исполнилось восемь лет. Ее родители, дедушка и бабушка Виолы, умерли от тифа, который тогда выкашивал целые села. А Марийка чудом уцелела, вовремя изолированная от заболевших родителей бабусей Ганей. С тех пор мать Виолы и считала ее своей родной матерью, чего та в полной мере заслуживала.
— Я не смогу там остаться. Сегодня же должен вернуться, — сразу предупредил Андриан, когда приехал на Парковую.
— Не должен, — был короткий ответ. — Конечно.
По дороге в село, по Киевской трассе, ехали молча. Малая спала на заднем сиденье, заботливо укрытая пледом. Андриан попробовал включить радиоприемник, но откликнулся на просьбу бывшей жены о тишине. Сосредоточился на управлении машиной. Виола задумчиво смотрела в даль бескрайних полей. Рядом сидели два чужых друг другу одиночества.
Леса уже оправились от зимы и подернулись зеленоватым пухом весны. Они торчали дыбом, как взъерошенная после сна прическа, на фоне черно-зеленой пашни. На одном из электрических столбов аисты свили новое гнездо на месте старого, которое выделялось черными, трухлявыми на вид, изъеденными голубой плесенью прутиками. Земля уже проснулась и начала вместе с солнцем гнать соки, превращая их в изумрудную, невинную красоту трав и листьев.
«Кто родился, тот должен умереть», — мелькнуло в Виолином сознании. Сердце болезненно заныло. Понимание таких, казалось бы, отстраненных от будничных забот слов всегда приходит в моменты столкновения бытия с небытием. Тогда прозреваешь и начинаешь понимать, что нет ничего нового и непостижимого, кроме Всевышней сути. Кроме извечной мудрости святых страниц. Остальное — мышиная возня.
Смерть — вот момент истины. Когда приоткрывается настоящий смысл твоей жизни, когда ничего уже не изменить, когда вообще нет ничего. Тогда пространство и время, все превращается в здесь и сейчас, воплощаясь в бесконечную любовь и благодать, в ослепительное, ярко-желтое сияние, где ты ни о чем не помнишь и ни о чем не заботишься. Лишь волнуешься, чтобы вдруг не исчезнуть отсюда по какой-то непостижимой причине. А их, причин, может быть много, миллион! И каждый знает это, когда делает что-то не по совести, которая где-то кроется в груди и каждый раз больно напоминает о себе, дергая за нервы, когда поступаешь скверно. Глушишь в себе этот голос совести работой ли, отмаливанием ли совершенного греха. А со временем все забывается, внутренний голос ослабевает, ведь нужно жить дальше. И опять поступаешь гадко, омерзительно, но уже не страдаешь так и не мучаешься, как в предыдущий раз, — ты уже заглушил свою совесть, заилил чистую некогда душу. А затем жизнь, как снежный ком, набирает обороты, но ты уже не оглядываешься на содеянное. Привык, тьма неправедного затянула и хитро выдает себя за полумрак. Совесть молчит, а зло торжествует и убеждает тебя в твоей же правоте. Потому что ты выбираешь сам, выбираешь всегда сам! Хотя в глубине души отлично понимаешь, что рано или поздно, а придется платить по счетам. Так это же не сейчас… Но время вендетты придет, придет тогда, когда не ожидаешь, тогда, когда уже ничего и не помнишь. Вспомнится, обязательно припомнится, когда кто-то легко будет идти вверх, а кто-то с непонятным грузом на душе будет зря стремиться туда же.
Небольшая нарядная хата Виолиных родителей стояла на краю села. Аккуратно побеленная перед праздниками, с красной крышей и с калиной у колодца. В нем студеная, воистину чистая родниковая вода, которая может быть только в родительском колодце. За водой к ним приходили соседи, даже те, у которых были собственные колодцы. Они уверяли, что здесь вода вкуснее. Несомненно, людей привлекала, кроме воды, общительность и доброжелательность матери с отцом, их учительское прошлое. С обеих сторон дома летом пламенела рута и красовались гладиолусы, а во дворе, поросшем травой, паслись любимые мамины пеструшки. За домом с огородом, огибая торфяное озерцо, вилась дорога к другому, меньшему селу Убыни.
Во дворе суетились женщины, соседки и родственницы: выносили из дома какие-то вещи и заносили их в летнюю кухню, отгоняли от сеней кур. Никто не выражал печали, ведь был праздник, Вознесение Господне.
— Виолцю, наведалась в кои-то веки! — глухо вскрикнула издалека мамина старая подруга и родственница Ярина.
— Христос воскрес, тетя, — тихо поздоровалась подавленная горем молодая женщина.
— Воистину воскрес! — с улыбкой ответила Ярина, заметив: — Не убивайся так, дорогая! Ганя прожила длинную и богоугодную жизнь. Дай Боже и нам так прожить!
Виола не сдержалась и расплакалась на плече у тетки. На причитания из дому вышла мать. Обняла дочку, поцеловала в лоб. Обе были одеты празднично — в вышиванки. Несколько рябило в глазах от их узоров, вышитых черными нитками, но впечатление смягчалось гроздьями тяжелых коралловых бус.
— А Орыню взяли? — забеспокоилась мать и тут же продолжила, смиряясь: — Права Ярина — не стоит так убиваться. Мы жили с бабуней очень хорошо. Да и душа ее будет страдать, если мы не захотим отпустить ее с Богом.
— Сегодня такой большой праздник, а она не дожила! — пожалела Виола.
— Говорят, на большие церковные праздники душа умершего обязательно попадает в рай, — заметила проходившая мимо соседка Маланка. — Так что не сожалейте, а молитесь. Не мучилась старушка. Счастливой была у Бога — просто уснула.
Орысю после искренних объятий, смешанных со слезами от счастья встречи и одновременно от потери, отвели к родственникам, где были дети такого же возраста. Жизнь и смерть всегда идут рядом.
Андриан вошел в дом помолиться над усопшей. Немного повертелся во дворе и, сославшись на безотлагательные дела, поехал в город. Родители Виолы не сказали ни слова.
После обеда пришел священник. Дом заполнили люди. В праздник работы в селе нет, поэтому и развлечения, как это не по-человечески звучит, всегда одни и те же: крестины, свадьбы или похороны.
Люди все шли и шли. Стало трудно дышать. Воздух, и без того тяжелый из-за горящих свеч, еще больше загустел от аромата ладана. А паства, будто не замечая этого, молилась, пела псалмы и смиренно слушала проповедь.
Виола погрузилась в воспоминания, вперив взгляд в украшенную вышитым рушником старинную икону Божьей Матери, под которой на смертном одре лежала бабуся Ганя. Ей припомнились бабушкины добрейшие, преисполненные любви и внимания глаза, ее мягкий голос. Вареники с вишнями… По воскресеньям в ягодный сезон лепили их вдвоем после обеденной литургии. Летом босиком ходили в поле пасти корову. Утром бежать босиком по холодной росе было любимым Виолиным развлечением. Ей нравилось, когда ее маленькие пальчики чуть ли не леденели от обжигающей утренней влаги и краснели потом, словно ошпаренные, в торфяном озерце — такой горячей казалась его вода… И тогда она прислушивалась, как поблизости на лугах косари начинали свою работу. «Шух-шух, шух-шух!» — звенело лезвие косы, срезая высокие благоухающие дикие травы. Куда там городскому газону до их аромата! Запахи мяты, васильков, ботиночек, ромашек, маков — бесчисленного множества полевых цветов, черной пашни, огородины кружили голову. Нет в мире лучших духов, чем запах родной земли! Так не хватало этого Виоле в городе! Бабуся научила Виолу доить Бамбуру. Так звали корову, она отлично это помнила. Сладкий и тягучий запах молока, пенка на губах и непременная домашняя булочка всплыли из глубин памяти. Теплые заскорузлые бабушкины руки умело и бережно замешивали тесто на пампухи[17] на Рождество и опару на Пасху.
И поплыли другие воспоминания, друг за другом, сменяясь, как кадры в немом кино. Картинка за картинкой, и опять… Ей, казалось, что она дремлет или бредит.
— Открыла глаза, Горпина! — донесся до Виолы выразительный учительский голос отца.
Рядом стояли две родственницы. Одна из них сразу подала Виоле стакан студеной воды из колодца. Залпом осушила чашку и медленно поднялась с отцовских рук.
— Что случилось?! — удивленно глянула на мать, которая уже пробралась сквозь толпу.
— Дурно тебе стало от духоты, — приуныла мама. — Ой, дытыно, не ходи в дом.
Села под калиной, около колодца, на скамью. Рядом уселась и Маланка. Парастас уже окончился, и люди медленно расходились по домам, обещая прийти на похороны.
— И с чего бы это?! — ехидно так поинтересовалась соседка у Виолы.
— Что именно?
Читать бесплатно другие книги:
